донеслось до Егора Петровича явственно и громко. Онъ подкрался къ окну и застылъ,;впившись глазами. Да, не было сомнѣнія: это "гулялъ" Ѳетюкъ. Въ новой кумачной рубашкѣ сидѣлъ онъ, мертвенно блѣдный, съ красными пятнами на возбужденномъ лицѣ, и кричалъ охрипшимъ и злымъ голосомъ: "Дѣйствуй! Гуляй, мразь кабацкая! Выводи колѣно!" и безтолково размахивалъ руками. Онъ былъ въ томъ состояніи опьяненія, когда хмѣль еще не связываетъ движеній, но нервы раздражены и болѣзненно натянуты. Около него, на столѣ, залитомъ виномъ, валялись скомканныя кредитки. Женщина, испитая и пьяная, съ багровымъ подтекомъ подъ глазомъ, неимовѣрно визжала пѣсню и вертѣла шарманку. Здоровый рыжій мужикъ не въ ладъ подпѣвалъ ей, топтался на мѣстѣ своими огромными сапожищами, оглушительно свисталъ и вдругъ утихъ внезапно и полѣзъ цѣловаться къ женщинѣ. Минутная брань между ними завязалась: шарманка захлебывалась и хрипѣла въ какомъ-то удушьи... "Выводи, Агнешка!" -- закричалъ освирѣпѣлый, голосъ Ѳетюка, и шарманка снова съ испуганной торопливостью стала наигрывать "Стрѣлочка", а рыжій мужикъ загромыхалъ сапожищами. Голосъ же Агнешки вырвался даже съ преувеличеннымъ визгомъ... Молодой малый, съ зеленымъ отекшимъ лицомъ, на которомъ какъ бы застыла тупая и безсмысленная улыбка, водилъ пальцемъ по разлитой лужѣ вина и, съ трудомъ ворочая языкомъ, твердилъ, будто кому доказывая: "хватитъ у насъ... у насъ хватитъ... проживемъ... хватитъ..." И вдругъ, поднявшись во весь ростъ, радостно осклабился ш закричалъ во всю мочь: "Аль у насъ не хватитъ, Ѳедотъ Семенычъ?" Но Ѳетюкъ съ силою толкнулъ его въ грудь и молодой малый грохнулся на полъ. Топотъ, посвистъ, звуки шарманки и звуки пѣсни заглушили его стонъ. "Разобью!" -- закричалъ Ѳетюкъ въ бѣшеномъ раздраженіи, засучивая свои жилистыя руки. "Все разобью!" -- повторилъ онъ, не помня себя, и здоровенный ударъ обрушился на стекла рамы. Звонъ и дребезгъ стеколъ странно ворвались въ ночную тишину соннаго захолустья. Пьяные голоса и звуки шарманки сдѣлались вдругъ чрезвычайно ясными, громкими. На задворкѣ залаяла встревоженная собака. "Карау-улъ!" -- заоралъ молодой малый, подбѣгая къ окну.
Егоръ Петровичъ едва успѣлъ отскочить, когда загремѣла рама. На мгновеніе мелькнуло передъ нимъ окровавленное лицо молодаго малаго, блеснулъ маленькій револьверъ въ рукѣ Ѳетюка, замахали и переплелись чьи-то руки въ красной и яркожелтой рубахѣ.
Егоръ Петровичъ отбѣжалъ на нѣсколько шаговъ и приложилъ свистокъ къ губамъ. Долгій, пронзительный свистъ прорѣзалъ воздухъ. И въ избѣ съ необыкновенной быстротой совершилось странное. Ѳетюкъ высадилъ раму, выпрыгнулъ оттуда и пустился бѣжать. Съ противуположной стороны скорымъ бѣгомъ приближались городовые.
Тогда началась отчаянная погоня. Егоръ Петровичъ крикнулъ подбѣжавшимъ городовымъ, чтобъ они забирали оставшихся въ избѣ, сбросилъ на бѣгу пальто, отстегнулъ шашку и пустился за Ѳетюкомъ.
Небо будто рѣшилось содѣйствовать правосудію: тучи разорвались и густой мракъ нѣсколько разсѣялся. Егоръ Петровичъ видѣлъ впереди очертанія Ѳетюковой фигуры, видѣлъ даже, какъ широкимъ парусомъ раздувались рукава его рубахи, и бѣжалъ, бѣжалъ за нимъ. Бѣжалъ, стиснувъ зубы, держа наготовѣ револьверъ, готовый всякую минуту вцѣпиться и замереть. Вся его душа напряглась въ чуткомъ взглядѣ, прикованномъ къ Ѳетюку, всѣ силы были сосредоточены въ ногахъ, съ изумительной скоростью попиравшихъ осклизлую почву.
Ѳетюкъ вскочилъ на заборъ, широко взмахнулъ руками и скрылся. Егоръ Петровичъ завизжалъ точно отъ нестерпимой боли. На мгновенье ему самому показался страннымъ и чуждымъ этотъ пронзительный визгъ, но затѣмъ онъ свиснулъ и самъ перелетѣлъ черезъ заборъ. Топотъ и шлепающій лязгъ городовыхъ былъ шагахъ въ тридцати.
Ѳетюкъ бросился за кустарникъ, снова перескочилъ низенькій заборъ и, выровнявшись по переулку, направился къ рѣкѣ. Егоръ Петровичъ зналъ, что если Ѳетюкъ достигнетъ берега -- все пропало: весь берегъ былъ загроможденъ лѣсомъ и бунтами теса, приготовленными для сплава; на отмели стояли лодки. Сердце въ немъ упало. Съ нечеловѣческимъ усиліемъ онъ приблизился къ Ѳетюку на нѣсколько шаговъ и, задыхаясь, прохрипѣлъ: "врее-ешь...не уйдешь"... Концы его пальцевъ даже коснулись спины Ѳетюка, и онъ явственно ощутилъ тепловатый запахъ разгоряченнаго и вспотѣвшаго Ѳетюкова тѣла. Это ощущеніе влило какъ бы новыя силы въ душу Егора Петровича. Но вдругъ Ѳетюкъ длиннымъ прыжкомъ отскочилъ въ сторону и въ рукахъ его тускло блеснуло что-то. Егоръ Петровичъ отшатнулся. И въ тотъ же мигъ вспыхнулъ огонекъ, грянулъ выстрѣлъ и крѣпкій запахъ пороха захватилъ дыханіе Егора Петровича. Тогда, не чувствуя подъ собою ногъ, съ дикимъ, изступленнымъ ревомъ Егоръ Петровичъ бросился на Ѳетюка. Онъ уже забылъ, что важнаго преступника необходимо взять живымъ, что отъ этого зависитъ удачная постановка слѣдственнаго дѣла; онъ видѣлъ шагахъ въ пяти широкую спину Ѳетюка, чувствовалъ въ себѣ неодолимую злобу, которая разрывала его и душила, и вдругъ, не отдавая себѣ отчета, выстрѣлилъ въ эту спину. Ѳетюкъ упалъ съ короткимъ воплемъ. Егоръ Петровичъ вцѣпился въ него, схватилъ его за волосы и изо всей силы ударилъ кулакомъ по скулѣ. Ѳетюкъ трепыхнулся, какъ подстрѣленная птица, судорожно шевельнулъ лопатками и хотѣлъ привстать, но Егоръ Петровичъ крѣпко сидѣлъ на немъ.
Ударивши Ѳетюка, онъ сразу пришелъ въ себя. "Славу Богу, живъ",-- подумалъ онъ и опять приложилъ свистокъ къ губамъ. Цѣлый десятокъ свистковъ, неровныхъ и вибрирующихъ, какъ сверчки, отозвались ему.
Когда городовые приняли Ѳетюка (онъ былъ раненъ въ шею), Егоръ Петровичъ поднялся и выпрямился. Только теперь онъ вспомнилъ, что и самъ, можетъ быть, раненъ, и вдругъ отчаянно струсилъ и потерялся. Онъ съ боязнью вытянулъ руки и ноги, вздохнулъ полной грудью, причемъ въ его пересохшей гортани острой и рѣжущей струей пробѣжалъ воздухъ. Боли нигдѣ не было. Только грудь слегка ломило и легкая дрожь пробѣгала по рукамъ и ногамъ.
Егоръ Петровичъ радостно перекрестился.