Въ избушкѣ успѣли взять шарманку да молодаго малаго. Рыжій мужикъ ускользнулъ. Мысейку тоже никакъ не могли обрѣсти.
Въ грязной, натоптанной, пыльной канцеляріи участка Егоръ Петровичъ сидѣлъ на кожаномъ, облупленномъ креслѣ и творилъ расправу. Воротникъ его мундира былъ разорванъ, всѣ сапоги въ грязи, вдоль щеки тянулся узкій синякъ, но все его существо дышало спокойной самоувѣренностью и выпуклые, веселые глаза смотрѣли ясно и твердо.
Дѣло, однако, сдѣлано было только на половину. Звѣрь изловленъ, горячіе слѣды его свѣжи и еще пахнутъ кровью, но логово звѣря неизвѣстно. Ѳетюкъ только ругался и требовалъ доктора, шарманка оказалась непричастною "ефтимъ дѣламъ", молодой малый съ разбитымъ лицомъ говорилъ несвязно и глупо. Всѣхъ ихъ крѣпко-на-крѣпко связали и заточили въ секретныя.
Егоръ Петровичъ начерталъ протоколъ и хотѣлъ уже сообщить по телефону ближайшему начальству, но почему-то раздумалъ и медленно сталъ скручивать папиросу.
И не успѣлъ онъ покурить, какъ слезливый бабій голосъ послышался въ передней. Городовые гнали бабу, которая требовала, чтобъ ее пропустили къ "набольшему". Егоръ Петровичъ встрепенулся; быстро вскочилъ онъ и закричалъ, чтобъ пропустили. Вошла морщинистая, растрепанная старуха, въ новешенькомъ купеческомъ салопѣ и въ продырявленныхъ котахъ, на которые низко спускались грязные шерстяные, чулки. Вошла и повалилась въ ноги Егору Петровичу. Онъ долго не могъ разобрать, чего хотѣлось старухѣ: она валялась по полу, цѣловала его ноги, хваталась за полы мундира и причитала навзрыдъ, что она "ейная мать", что "ничего не пожалѣетъ". Молила Егора Петровича "умилосердиться", не губить "малыхъ дѣтокъ, херувимчиковъ, ангельчиковъ". Егоръ Петровичъ ничего не понималъ. Онъ только смутно догадывался, что въ его руки дается нить, посредствомъ которой можно, наконецъ, добраться и до клубка. И онъ притворился ласковымъ. По возможности смягчивъ жесткое и проницательное выраженіе своего лица, онъ-поднялъ старуху, стараясь замедлять движенія, стараясь подавить въ себѣ радостное и нетерпѣливое трепетанье.
-- Говори толкомъ, милая, чего тебѣ? Кого пожалѣть? Чья ты мать?-- почти съ нѣжностью спросилъ онъ.
Оказалось, что старуха -- мать Алены, а у Алены дѣти: Ленушка, годовалый мальчикъ, и Марѳутушка, дѣвочка четырехъ лѣтъ.
-- Чего же тебѣ надо отъ меня?-- спросилъ Егоръ Петровичъ, понижая голосъ до вкрадчиваго шепота.
Старуха опять бухнулась въ ноги и завопила:
-- Помилосердуй! Не губи! Ничего не пожалѣемъ!