Но, виднаго, онъ коснулся больного мѣста Полины Михайловны: лицо ея вспыхнуло и выраженіе глазъ сдѣлалось непріязненнымъ.
-- Всегда меня конфузила!-- часто и раздражительно заговорила она.-- Ходитъ, клянчитъ, околачиваетъ пороги... И всегда, какъ мѣщанка какая-нибудь, ручки цѣлуетъ. Терпѣть не могу! Папенька былъ штабсъ-капитанъ, и никогда не унижался... А ей непремѣнно нужно унижаться!
Однако, m-me Каплюжная сердиться не умѣла и успокоилась очень скоро. И опять вереница хозяйственныхъ мѣропріятій потянулась передъ Егоромъ Петровичемъ. Надо было купить новый матрацъ, починить умывальникъ, перемѣнить ситецъ на мебели, отдать въ полуду кострюли.
Егоръ Петровичъ благодушно мурлыкалъ и выпускалъ дымъ витіеватыми струями. Онъ со всѣмъ соглашался: деньги были и, притомъ, кромѣ денегъ, у него были надежды. О нихъ онъ умалчивалъ.
Послѣ хозяйства разговоръ, казалось, угасалъ и Егоръ Петpoвичъ успѣлъ даже зѣвнуть раза два, судорожно и сладко потянувшись всѣмъ тѣломъ; но m-me Каплюжная снова воспламенила этотъ разговоръ и Егоръ Петровичъ воспрянулъ и повеселѣлъ. На сцену выступили знакомые съ ихъ чадами и домочадцами, крупныя и мелкія дрязги этихъ знакомыхъ, ихъ закулисная и потайная жизнь.
И всегда такъ было у Каплюжныхъ. За новостями мужа, за разговоромъ дѣловымъ и, такъ сказать, интимнымъ, необходимо слѣдовала переборка знакомыхъ. Это былъ отдыхъ для души и сердца Каплюжныхъ,-- отдыхъ, замѣнявшій имъ изящную литературу и прочія благородныя искусства, изощрявшій ихъ наблюдательность и развивавшій умъ,-- отдыхъ, во время котораго ихъ собственное достоинство напрягалось свыше мѣры и они чувствовали себя выше другихъ людей и лучше другихъ людей.
И надо отдать справедливость m-me Каплюжной: она была мастерица злословить. Сплетни въ ея румяныхъ устахъ не шипѣли злобой и не точили змѣинаго яда (бываютъ, вѣдь, и такія сплетни). Это просто была простодушно-язвительная, невинно-каверзная, откровенно-недоброжелательная болтовня.
Разостлавъ по дебелымъ своимъ колѣнамъ малороссійскій узоръ для лѣтняго костюма, она проворно работала иголкой и разсказывала о частномъ приставѣ Петюшкинѣ. У частнаго пристава Петюшкина былъ винтъ. Докторъ Безнадежный игралъ съ Пехтелемъ, бакалейщикомъ, и объявилъ было четыре въ червяхъ. "Докторъ!" -- закричалъ бакалейщикъ Пехтель и сильно сморкнулся; тогда Безнадежный положилъ карты и сказалъ "пасъ". Частный приставъ Петюшкинъ не выдержалъ и сказалъ Пехтелю: "Какъ ты смѣешь, нѣмчурка, сморкаться?." И пошло. Пехтель обидѣлся, Безнадежный тоже обидѣлся. Пехтель бросилъ карты и сталъ язвить Петюшкина какой-то икрою.
-- А это на именинахъ была икра. Скверная икра,-- равнодушно замѣтилъ Егоръ Петровичъ.
-- И потомъ насилу ихъ розняли. Вотъ ты не слыхалъ, говорятъ, Пехтель ѣздилъ жаловаться, но не съумѣлъ объяснить. Твердитъ одно: частный ему сморкаться не дозволяетъ, но почему -- не объяснилъ. Однако же, какъ теперь Безнадежный будетъ? Онъ кумъ Пехтелю, а забирать въ лавкѣ нельзя. Петюшкинъ подстерегаетъ и все хочетъ въ видѣ взятки поставить; говоритъ: какой есть докторскій заборъ у Пехтеля? Все это взятка и больше ничего.