-- Мысейка объявился, ваше благородіе,-- прошепталъ онъ.
Егоръ Петровичъ быстро накинулъ халатѣ и вышелъ въ кухню. Тамъ жался и дрожалъ, весь трепеща въ какомъ-то тревожномъ ознобѣ, грязный и оборванный еврейчикъ. Егоръ Петровичъ увлекъ его въ столовую и нѣсколько минутъ шептался съ нимъ. Слышно было, какъ Мысейкинъ голосъ дребезжалъ и прерывался точно отъ огромнаго испуга, и слышно было, какъ Егоръ Петровичъ произнесъ сурово: "Смотри, пархатый, либо четвертной въ зубы, либо квартира за рѣшеткой. Я шутить не люблю". Послѣ того Егоръ Петровичъ поспѣшно натянулъ мундиръ, прицѣпилъ шашку, засунулъ револьверъ въ подобающее мѣсто, надѣлъ сверхъ форменнаго обличья старое, потертое пальтишко безъ погоновъ и паправился вслѣдъ за Мысейкой. Уходя, онъ строго приказалъ Захарову не отходить и держать дверь на крючкѣ. Заспанный инвалидъ, вытянувшись въ-струнку, отвѣтствовалъ: "Слушаю-съ, ваше благородіе! Будьте спокойны, ваше благородіе!" Однако, тотчасъ же по уходѣ Eropà Петровича онъ мгновенно растянулся на полу, гдѣ обрѣталась его войлочная постель, и неимовѣрно захрапѣлъ.
Ночь была темная и сырая. Скользкая грязь шлепала подъ ногами. Голыя деревья, кое-гдѣ окаймлявшія улицы, метались по вѣтру и производили угрюмый шумъ. Въ окнахъ мерцали лампадки благочестивыхъ обывателей. Все спало. Гдѣ-то на окраинахъ города жалобно выла собака.
Егоръ Петровичъ шелъ за Мысейкой.
-- Ой, уйдетъ, ваше благородіе!... Ой, поскорѣе бѣжать надо!-- пропищалъ еврейчикъ, торопливо скользя по грязи своими оборванными сапожишками и безпрестанно вздрагивая и сгибаясь.
Все его утлое существо переполнялъ одинъ сплошной испугъ; во тьмѣ ему чудились подозрительныя очертанія, изъ-за каждаго угла доносились до него волны жестокаго и колючаго холода. Страхъ, мучительный страхъ терзалъ его.
Дошли до будки. Грубымъ толчкомъ Егоръ Петровичъ разбудилъ задремавшаго городоваго, тихо приказалъ ему что-то, и городовой скрылся, быстро и незамѣтно. Тогда Мысейка повернулъ въ уединенные и мрачные кварталы. По улицамъ безконечной стѣною тянулись ветхіе заборы, огоньки рѣдкихъ фонарей едва мерцали, неувѣренно отражаясь въ темныхъ и какъ будто слезящихся окошкахъ, вонючая грязь заполоняла узкіе тротуары.
Сомнѣніе вкрадывалось въ душу Егора Петровича: Мысейка былъ завѣдомый плутъ и если не обиталъ еще въ тундрахъ, то именно по причинѣ нѣкоторыхъ приватныхъ услугъ.
-- А ежели...-- со страхомъ прощепталъ Егоръ Петровичъ,-- а ежели да подведетъ пархатая шельма?-- Но тутъ же самъ осердился на себя за это сомнѣніе и въ досадѣ вскрикнулъ: -- О, чортъ! #
Еврейчика точно сломило.