Эта дерзость возмутила адвоката. Онъ строго выпрямился въ. креслѣ и внушительно скрестилъ руки на груди.
-- Вы совсѣмъ забываетесь, сеньоръ Жоанъ Эдуардо! Если я вѣрно понимаю, то вы желаете обратить идейную газету въ бульварный пасквильный листокъ. Пожалуйста, бросьте эти надежды. Я не стану подрывать принциповъ религіи, или повторять глупостей Ренана, или нападать на основные государственные законы, или оскорблять короля... Вы, вѣрно, пьяны!
-- О, что вы говорите, сеньоръ!
-- Вы пьяны. Но берегитесь, вы стали на скользкій путь. Еще шагъ, и вы потеряете уваженіе ко всякому авторитету, къ закону и ко всему святому. Отсюда недалеко и до преступленія... Пожалуйста, не закатывайте глазъ... До преступленія, говорю я. У меня двадцатилѣтняя судебная практика. Возьмите себя въ руки, одумайтесь! Сколько вамъ лѣтъ?
-- Двадцать шесть.
-- Въ вашемъ возрастѣ непростительно держаться подобнаго образа мыслей. И, пожалуйста, не вздумайте писать пасквиль въ какой-нибудь другой газетѣ. Я вижу по лазамъ, что вы собираетесь сдѣлать это... Но вамъ-же хуже будетъ. Лучше не дѣлайте этого.
Онъ принялъ величественную позу и важно продолжалъ:
-- Чего вы желаете добиться своимъ матеріализмомъ и атеизмомъ? Если-бы вамъ удалось разрушить религію нашихъ предковъ, что бы вы предложили взамѣнъ ея? Объясните, пожалуйста.
Смущеніе Жоана Эдуардо (у котораго не было ничего въ запасѣ для замѣны религіи (предковъ) позволило адвокату продолжать нападеніе:
-- Видите, вы ничѣмъ не можете замѣнить религію. Вся ваша болтовня -- сплошная ерунда. И пока я живъ, святая вѣра и общественный порядокъ будутъ пользоваться уваженіемъ, по крайней мѣрѣ, въ Леріи. Пусть вся Европа подвергнется опустошенію огнемъ и мечомъ, но въ Леріи никто не посмѣетъ поднять голову. Здѣсь я стою на стражѣ и клянусь, что раздавлю каждаго, кто посягнетъ на общественный порядокъ и религію.