-- И знаете, если бы самъ виновникъ попался имъ въ руки, онѣ съ удовольствіемъ сожгли бы и его. Я вовсе не шучу, у моей сестры вполнѣ хватило бы духу на это. Она -- настоящій Тарквемада въ юбкѣ...
-- О, да, совершенно вѣрно,-- согласился Натаріо.
-- А я не откажу себѣ въ удовольствіи взглянуть на аутода-фе,-- сказалъ каноникъ.-- Мнѣ хочется видѣть это собственными глазами.
Три священника подошли тогда къ двери кухни. Женщины стояли у плиты, освѣщенныя яркимъ свѣтомъ пламени; Руса опустилась на колѣни и раздувала огонь изо всей мочи. Переплетъ Панорамы былъ разрѣзанъ кухоннымъ ножомъ, и черные, обгорѣвшіе листы бумаги извивались на языкахъ пламени, разбрасывая кругомъ искры. Только кожаная перчатка упорно не поддавалась огню. Тщетно совали ее щипцами дальше въ огонь; она чернѣла, коробилась, но не горѣла, и ея упорство возбуждало искренній ужасъ старухъ.
-- Она, вѣрно, съ правой руки, которою онъ совершилъ преступленіе!-- говорила въ бѣшенствѣ дона Марія.
-- Дуй на нее, Руса, дуй сильнѣе,-- весело совѣтовалъ каноникъ, стоя у двери и наслаждаясь зрѣлищемъ.
-- Будьте добры не смѣяться надъ серьезными дѣлами, братецъ,-- закричала дона Жозефа.
-- О, сестрица, вы воображаете, кажется, что знаете лучше меня, священника, какъ сжечь вещи еретика? Какое самомнѣніе! Дуй, Руса, дуй хорошенько!
Дона Жоакина Гансозо и дона Марія послѣдовали совѣту каноника, встали на корточки и принялись помогать Русѣ. Остальныя глядѣли съ безмолвной улыбкой и блестящимъ, злораднымъ взоромъ на угодное Господу Богу уничтоженіе гадкихъ вещей. Огонь разгорался съ веселымъ трескомъ; и въ концѣ концовъ на горячей золѣ не осталось ни слѣда отъ Панорамы, перчатки, платка и портсигара безбожника.
А самъ безбожникъ Жоанъ Эдуардо сидѣлъ въ это время въ своей комнатѣ и рыдалъ, думая объ Амеліи и о своей неопредѣленной будущности и спрашивая себя, за что ему приходится страдать такъ сильно, когда онъ не дѣлалъ никому зла, работалъ изо всѣхъ силъ и обожалъ Амелію.