Амелія слушала эти разсужденія и бросалась Амаро въ объятія, отдаваясь душой и тѣломъ тому, кто былъ выше всѣхъ архангеловъ.
Божественная власть священника и его близость къ Боту заставляли ее вѣрить въ то, что любовь духовнаго лица привлечетъ къ ней интересъ и милость Божію, которые разсѣютъ всѣ сомнѣнія привратника Святого Петра послѣ ея смерти... А на могилѣ ея вырастутъ самопроизвольно бѣлыя розы, какъ божественное доказательство дѣвственной чистоты, сохранившейся въ неприкосновенности въ святыхъ объятіяхъ священника...
Эта мысль о могилѣ въ бѣлыхъ розахъ дѣлала ее иногда задумчивой; передъ ея глазами развертывались картины мистическаго счастья. Она капризно надувала губки и говорила, что хочетъ умереть.
Амаро весело смѣялся.
-- Тебѣ какъ разъ пристало говорить о смерти, когда ты выглядишь такой здоровой.
Амелія, дѣйствительно, пополнѣла за послѣднее время. Красота ея пышно расцвѣла, выраженіе безпокойства и неудовлетворенности исчезло съ ея лица. Губы были всегда влажны и румяны, глаза улыбались въ счастливой истомѣ. Вся фигура дышала обаяніемъ зрѣлости. Она стала лѣниться, дома постоянно откладывала работу и сидѣла, подчасъ долгое время уставившись въ одну точку, съ нѣмою улыбкою на устахъ... И все, казалось, засыпало вокругъ нея... Она видѣла передъ собою только комнату звонаря, постель и священника въ одномъ бѣльѣ.
Въ восемь часовъ отецъ Амаро являлся ежедневно на улицу Милосердія вмѣстѣ съ каноникомъ. Но эти вечернія встрѣчи были теперь непріятны и тяжелы и Амаро и Амеліи. Амаро требовалъ отъ дѣвушки большой осторожности, и она дѣлала даже больше, чѣмъ съ нея спрашивали -- никогда не садилась рядомъ съ нимъ за чаемъ и даже не угощала пирожнымъ. Ее раздражало присутствіе старухъ, ихъ рѣзкіе, крикливые голоса, постоянная игра въ лото; все на свѣтѣ казалось ей невыносимымъ, кромѣ свиданій съ Амаро наединѣ... Какъ вознаграждали они себя зато въ домѣ звонаря! Лицо Амеліи преображалось подъ ласками Амаро, изъ груди вырывался глухой стонъ... Затѣмъ наступало полное безсиліе. Свящеыникъ пугался иногда и приподнимался на локтѣ въ безпокойствѣ.
-- Тебѣ нездоровится?
Она широко раскрывала изумленные глаза, словно пробуждаясь отъ глубокаго сна, и была ослѣпительно красива, скрестивъ голыя руки на обнаженной груди и отрицательно качая усталой головою.