-- Но зачѣмъ же ей знать?-- воскликнулъ Амаро.-- Это должно остаться между нами, отецъ-наставникъ. Я даже не скажу Амеліи того, что произошло сегодня между нами. Все останется попрежнему. Пожалуйста, будьте осторожны и не проболтайтесь сеньорѣ Жоаннерѣ.
Каноникъ положилъ руку на сердце и далъ честное слово благороднаго человѣка и духовнаго лица, что эта тайна навсегда погребена въ его душѣ.
Но на колокольнѣ пробило три часа. Каноника ждали дома съ обѣдомъ. Прощаясь съ Амаро, онъ потрепалъ его по плечу и лукаво подмигнулъ:
-- Однако, вы ловкій парень, мой милый.
-- Что подѣлать? Началось съ пустяковъ, а потомъ...
-- Знаете,-- сказалъ каноникъ нравоучительнымъ тономъ:-- это, вѣдь, лучшее, что есть на свѣтѣ.
-- Вѣрно, отецъ-наставникъ, вѣрно. Это лучшее, что есть на свѣтѣ.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Съ этого дня Амаро могъ наслаждаться полнымъ спокойствіемъ. До сихъ поръ его волновала иногда мысль о томъ, что онъ заплатилъ неблагодарностью за довѣріе и вниманіе, оказанное ему на улицѣ Милосердія. Но молчаливое одобреніе каноника избавило его и отъ этихъ угрызеній повѣсти. Въ сущности, вѣдь, каноникъ былъ главою семьи, а сеньора Жоаннера лишь его сожительница. Амаро сталъ даже называть иногда Діаса въ шутку дорогимъ тестемъ.
Къ его счастью прибавилось еще одно пріятное обстоятельство: Тото заболѣла вдругъ. На слѣдующій день послѣ прихода каноника у нея хлынула кровь горломъ, и докторъ сказалъ прямо, что у нея скоротечная чахотка, и черезъ нѣсколько недѣль ея не станетъ.