Предварительно онъ изложилъ отцу-наставнику свой планъ дѣйствія: во-первыхъ, онъ скажетъ донѣ Жозефѣ, что каноникъ не имѣетъ понятія о несчастьѣ Амеліи, и что самъ онъ, Амаро, узналъ объ этомъ не на исповѣди (тайна исповѣди ненарушима), а по секрету отъ обоихъ -- Амеліи и женатаго человѣка, соблазнившаго ее. Соблазнитель выставлялся нарочно женатымъ человѣкомъ, чтобы доказать старухѣ невозможность прикрыть грѣхъ законнымъ бракомъ.
Каноникъ почесалъ голову съ недовольнымъ видомъ.
-- Это неладно,-- сказалъ онъ.-- Сестра прекрасно знаетъ, что на улицу Милосердія не ходятъ женатые люди.
-- А Артуръ Косеро?-- воскликнулъ Амаро, не задумываясь.
Каноникъ весело расхохотался. Бѣдный, беззубый Артуръ съ печальными и тупыми, какъ у теленка, глазами, не могъ погубить честь дѣвушки.
-- Нѣтъ, голубчикъ, этотъ не подходитъ. Давайте другого.
У обоихъ сорвалось тогда съ губъ одно и то-же имя -- Фернандишъ, владѣлецъ суровской лавки, красивый, видный мужчина. Амелія часто ходила къ нему за покупками, и старухи, навѣщавшія постоянно сеньору Жоаннеру, пришли однажды въ ужасъ, узнавъ, что онъ проводилъ какъ-то дѣвушку изъ города до имѣнія.
-- Конечно, надо только намекнуть сестрѣ, что это онъ, а не называть имени.
Амаро быстро поднялся въ комнату къ донѣ Жозефѣ и пробылъ у нея полчаса, Діасу эти полчаса показались необычайно длинными. Онъ пробовалъ прислушиваться къ тому, что происходитъ тамъ наверху, по до его кабинета долеталъ только глухой кашель сестры и временами скрипъ сапогъ Амаро. Каноникъ ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, заложивъ руки за спину, и обдумывалъ всѣ непріятности и расходы, которые ожидали его еще въ будущемъ въ расплату за "развлеченіе милаго падре". Прежде всего надо было продержать Амелію въ имѣніи нѣсколько мѣсяцевъ, потомъ оплатить врача, акушерку, кое-какія тряпки для младенца... И что дѣлать съ ребенкомъ? Очевидно, пристроить куда-нибудь. Впрочемъ, добрый старикъ не очень сердился въ глубинѣ души. Онъ любилъ Амаро, какъ бывшаго ученика, и чувствовалъ къ Амеліи полуотеческую, получувственную слабость. Даже мысль о малышѣ вызывала въ немъ нѣчто похожее на снисходительную любовь дѣдушки.
Дверь открылась, и священникъ вошелъ съ сіяющимъ лицомъ.