-- Покоритесь судьбѣ, дядя Эшгельашъ... На то, видно, водя Божія... Для нея это даже лучше. Дядя Эшгельашъ обернулся и, узнавъ священника, сквозь туманившія глаза слезы взялъ его за руку, собираясь поцѣловать ее. Амаро попятился назадъ.
-- Полно, полно, дядя Эшгельашъ. Господь милостивъ. Онъ облегчитъ ваши страданія.
Но тотъ не слушалъ словъ утѣшенія. Амаро спустился внизъ и занялъ мѣсто Сильверіо у стола со свѣчами и принялся читать молитвенникъ.
Онъ просидѣлъ такъ до поздней ночи. Весь домъ погрузился въ глубокое безмолвіе, казавшееся еще болѣе зловѣщимъ отъ близости огромнаго собора, Амаро торопливо читалъ молитвы, чувствуя безотчетный страхъ, но не рѣшался пошевельнуться, будучи прикованъ къ стулу сверхъестественною силою. Нѣсколько разъ книга падала ему на колѣни; онъ не поднималъ ея сразу, а сидѣлъ неподвижно, чувствуя за своею спиною присутствіе трупа подъ бѣлою простынею и вспоминая съ горечью тѣ дни, когда солнце весело освѣщало дворъ, ласточки громко чириками, а онъ съ Амеліей поднимался, смѣясь, въ комнату, гдѣ лежалъ теперь, на той самой кровати, рыдая отъ отчаянія, несчастный дядя Эшгельашъ...
XXII.
Каноникъ Діасъ очень просилъ Амаро не ѣздить въ Рикосу, по крайней мѣрѣ, первыя недѣли, чтобы не возбуждать подозрѣній у доны Жозефы и у прислуги. Жизнь Амаро стала еще печальнѣе и унылѣе, чѣмъ первое время послѣ переѣзда на улицу Созасъ. Никого изъ знакомыхъ не оставалось въ Леріи. Послѣ утренней службы въ соборѣ день тянулся всегда томительно медленно; Амаро жилъ въ полномъ одиночествѣ. Только прислужникъ заходилъ къ нему изрѣдка послѣ обѣда, выглядя еще худѣе и мрачнѣе обыкновеннаго. Но Амаро ненавидѣлъ его и старался всячески отдѣлаться отъ его общества.
Иной разъ священникъ заглядывалъ къ Сильверіо, но тотъ дѣйствовалъ ему на нервы своимъ довольнымъ, флегматичнымъ видомъ, вѣчными похвалами адвокату Годиньо и его семьѣ, глупыми шутками и идіотскимъ смѣхомъ. Онъ уходилъ отъ него въ раздраженіи, проклиная судьбу, создавшую его столь непохожимъ на Сильверію. Этотъ человѣкъ былъ счастливъ, по крайней мѣрѣ. Почему же и онъ, Амаро, не былъ тоже хорошимъ, священникомъ, нѣсколько упрямымъ и эгоистичнымъ, со спокойною кровью въ жилахъ?
Амаро бывалъ также у Натаріо, лежавшаго еще въ постели изъ-за перелома ноги. Но ему былъ противенъ видъ комнаты больного съ удушливою атмосферою, пропитанною запахомъ арники и пота, и цѣлымъ эскадрономъ стклянокъ на комодѣ между статуями святыхъ. Натаріо былъ въ ужасномъ настроеніи, и здоровье друзей и знакомыхъ возмущало его, словно личное оскорбленіе.
-- А вы попрежнему чувствуете себя великолѣпно? Чортъ возьми!-- бормоталъ онъ злобно.
Амаро сообщалъ ему новости, напримѣръ, о письмѣ отъ каноника изъ Віеры или о здоровьѣ доны Жозефы. Но Натаріо не интересовался людьми, съ которыми его связывало лишь знакомство; его занимала только судьба враговъ, возбуждавшихъ въ немъ Чувство глубокой ненависти. Онъ спрашивалъ, напримѣръ, сдохъ-ли уже съ голоду Жоанъ Эдуардо.