Этотъ пустой образъ жизни дѣйствовалъ такъ разслабляюще на его волю, что всякая работа, которая могла бы заполнить долгіе, томительные дни, была ему ненавистна, какъ излишняя, обременительная тяжесть. По утрамъ онъ быстро служилъ обѣдню въ церкви и исполнялъ требы съ досадою и нетерпѣніемъ, обратившись въ отвратительнаго служителя церкви. Единственное, что доставляло ему нѣкоторое утѣшеніе, это колоссальный аппетитъ. Кухарка у него была превосходная, а дона Марія поручила ему, передъ отъѣздомъ въ Віеру, отслужить за ея счетъ полтораста молебновъ по четыреста рейсъ за каждый, и это давало ему возможность угощаться вкусными блюдами, запивая ихъ прекраснымъ виномъ, выбраннымъ для него отцомъ-наставникомъ. Амаро просиживалъ за столомъ цѣлые часы, развалившись на стулѣ, потягивая кофе и жалѣя, что долженъ жить въ разлукѣ съ Амеліей.
-- Что то она тамъ подѣлываетъ, бѣдная!-- думалъ онъ, потягиваясь отъ скуки и лѣни.
Бѣдная Амелія проклинала тѣмъ временемъ свою жизнь въ Рикосѣ.
Еще на пути въ имѣніе дона Жозефа молча дала ей понять, чтобы она не разсчитывала больше на ея прежнюю любовь или на прощеніе. То-же самое отношеніе продолжалось и по пріѣздѣ. Старуха стала прямо невыносима. Она рѣзко гнала Амелію прочь, если та хотѣла поправить ей подушки или шаль, упорно молчала, когда Амелія проводила вечеръ въ ея комнатѣ за шитьемъ, и постоянно вздыхала, намекая на тяжелое бремя, посланное ей Богомъ на послѣдокъ дней.
Амелія обвиняла въ этомъ отца Амаро. Онъ обѣщалъ ей, что крестная мать будетъ обходиться съ нею мягко и снисходительно, а вмѣсто этого она попала въ руки злой, старой дѣвы и ханжи.
Очутившись одна въ большой, холодной комнатѣ съ кроватью подъ балдахиномъ и двумя креслами, обитыми колеей, Амелія проплакала всю ночь. На утро она спустилась въ садъ познакомиться съ арендаторомъ и его женою въ надеждѣ, что найдетъ въ нихъ пріятное общество. Но жена оказалась сухою и мрачною женщиною въ траурѣ со слабымъ, стонущимъ голосомъ, а арендаторъ былъ похожъ на орангутанга и производилъ отталкивающее впечатлѣніе огромными, торчащими ушами, выпяченною нижнею челюстью и впалою грудью, какъ у чахоточнаго. Амелія ушла отъ нихъ поскорѣе и отправилась бродить по фруктовому саду; но дорожки поросли сорною травою, и тѣнь подъ густыми деревьями дѣйствовала на нее угнетающе.
Она предпочла тогда проводить дни дома. Окна ея комнаты выходили на фасадъ, и взглядъ бродилъ часами по печальному пейзажу -- однообразнымъ, безплоднымъ пространствамъ съ отдѣльными чахлыми деревцами.
По утрамъ она помогала донѣ Жозефѣ дѣлать туалетъ и усаживала ее на диванѣ, садясь рядомъ съ нею съ какимъ-нибудь рукодѣліемъ; но старуха угрюмо молчала и хрипѣла или откашливалась. Амеліи пришла въ голову мысль выписать изъ города свой рояль, но старуха разсердилась, услышавъ объ этомъ.
-- Ты, вѣрно, съ ума сошла. У меня разстроено здоровье, а ты собираешься барабанить на роялѣ. Тоже выдумала!
Гертруда также почти не разговаривала съ него, исчезая въ каждую свободную минуту. Она была родомъ изъ этой деревни и уходила болтать съ прежними сосѣдками.