Лицо аббата стало очень серьезно.
-- Сеньора,-- сказалъ онъ:-- вы должны непремѣнно побороть въ себѣ разстроенное воображеніе. Конечно, на свѣтѣ случаются чудеса, но Господь никогда не говоритъ ни съ кѣмъ изъ-за спинки кровати и не позволяетъ діаволу дѣлать это. Если васъ терзаютъ тяжкіе грѣхи, то это въ васъ говоритъ голосъ совѣсти, и никакая Гертруда не поможетъ вамъ, несмотря на то, что она теперь спитъ въ вашей комнатѣ... Вы будете слышать ихъ, хотя бы оглохли внезапно. Единственное, что можетъ облегчить васъ, это успокоеніе совѣсти, требующей покаянія и очищенія...
Они поднялись на террасу; Амелія устало спустилась на каменную скамейку, глядя на разстилавшуюся передъ него равнину, крыши сараевъ, гумно и мокрыя отъ утренняго дождя поля. Слова аббата навели ее на мысль о душевномъ покоѣ, который могло дать ей покаяніе, и ей страстно захотѣлось мира и отдыха.
Какая-то птичка запѣла, потомъ замолчала и слова запѣла, черезъ минуту, заливаясь такого веселою, громкою трелью, что Амелія попеволѣ улыбнулась.
-- Это соловей.
-- Соловьи не поютъ въ это время дня,-- сказалъ аббатъ.-- Это черный дроздъ. Вотъ онъ не слышитъ никакихъ голосовъ и не боится привидѣній. Ишь, какъ заливается, плутяга!
Амелія расплакалась вдругъ отъ звонкаго пѣнія веселой птички. какъ бываетъ иногда съ истеричными женщинами, плачущими безо всякой причины.
-- Ну, ну, въ чемъ-же дѣло?-- спросилъ аббатъ съ изумленіемъ, беря ее за руку съ фамильярностью стараго друга.
-- О, какъ я несчастна!-- пробормотала Амелія, надрываясь рыданіями.
Онъ заговорилъ добродушнымъ, отеческимъ тономъ: