-- Ну, не глупа ли ты? Впрочемъ, все равно, я прощаю тебѣ. Нѣтъ, я никому ничего не скажу, милая. Но скажи, пожалуйста, какой чортъ дернулъ тебя отказать Жоану Эдуардо? Онъ могъ дать тебѣ счастье, какъ и этотъ человѣкъ, съ тою только разницею, что не пришлось бы скрывать ничего. Впрочемъ, для меня это лишь второстепенная подробность. Главное, пошли за мною, когда настанетъ время. Не полагайся чрезмѣрно на своихъ святыхъ. Я понимаю въ такихъ дѣлахъ больше, чѣмъ всѣ они. Ты здорова и дашь родинѣ славнаго гражданина.
Эти слова, произнесенныя тономъ любящаго, снисходительнаго дѣда -- особенно обѣщаніе здоровья и увѣренность въ своихъ познаніяхъ -- придали Амеліи бодрость и усилили чувство надежды и спокойствія, которыя пробудились въ ея душѣ со времени исповѣди у аббата Феррао.
Славный аббатъ не былъ представителемъ жестокаго и строгаго Бога, какъ другіе священники; въ его манерахъ и отношеніи было что-то женственное и материнское, ласкавшее душу. Вмѣсто того, чтобы развертывать передъ глазами Амеліи картины адскихъ мукъ, онъ указалъ ей на милосердное небо съ широко раскрытыми дверьми. Притомъ умный старикъ не требовалъ невозможнаго. Онъ понималъ, что Амелія не можетъ сразу вырвать изъ сердца грѣховную любовь, пустившую въ немъ глубокіе корни, и помогалъ ей самъ очищать душу, съ заботливостью сестры милосердія. Онъ указалъ ей, словно режиссеръ въ театрѣ, какъ она должна держаться при первой встрѣчѣ съ Амаро, и объяснилъ ей съ ловкостью богослова, что въ любви священника не было ничего, кромѣ животнаго чувства. Когда посыпались письма отъ Амаро, онъ сталъ разбирать въ нихъ фразу за фразою и ясно растолковалъ Амеліи все заключавшееся въ нихъ лицемѣріе, эгоизмъ и грубое желаніе...
Благодаря аббату, любовь Амеліи къ священнику таяла понемногу. Но старикъ не пробовалъ отвращать ее отъ законной любви, очищенной святымъ таинствомъ, прекрасно понимая ея страстный темпераментъ; направить ее къ мистицизму значило извратить временно естественный инстинктъ, не обезпечивая ей постояннаго мира и спокойствія. Аббатъ и не пытался отрывать дѣвушку отъ дѣйствительности, отнюдь не мечтая сдѣлать изъ нея монахиню, а только старался направить заложенный въ ея душѣ запасъ любви на радость супругу и на полезную гармонію семейнаго очага.
Велика была его радость, когда ему показалось, что любовь къ Амаро стала угасать въ душѣ Амеліи. Она говорила теперь о прошломъ совершенно спокойно, не краснѣя, какъ прежде, отъ одного имени Амаро. И мысль о немъ не вызывала въ ней прежняго возбужденія. Если она и вспоминала еще иногда о немъ, то только потому, что не могла забыть о домѣ звонаря; ее влекло къ наслажденію, а не къ человѣку.
Благодаря своей хорошей натурѣ, она чувствовала искреннюю благодарность къ аббату и недаромъ сказала Амаро, что "обязана многимъ" старику. То-же чувство возбудилъ въ ней теперь докторъ Гувеа, навѣщавшій дону Жозефу послѣднее время черезъ день. Это были ея добрые друзья -- одинъ обѣщалъ ей здоровье, другой -- милосердіе Божіе.
Покровительство этихъ двухъ стариковъ позволило ей наслаждаться полнымъ душевнымъ покоемъ во второй половинѣ октября. Погода стояла очень ясная и теплая. Амелія охотно сидѣла по вечерамъ на террасѣ, любуясь ясными осенними нолями. Докторъ Гувеа встрѣчался иногда съ аббатомъ Феррао, и, навѣстивъ старуху, оба шли на террасу и начинали нескончаемые разговоры о Религіи и Нравственности.
Дона Жозефа стала безпокоиться тѣмъ временемъ, не понимая, почему отецъ Амаро пересталъ бывать въ Рикосѣ, и послала къ нему въ Лерію арендатора, прося удостоить ее посѣщенія. Арендаторъ вернулся съ удивительною вѣстью: отецъ Амаро уѣхалъ въ Hiеру и долженъ былъ вернуться не ранѣе двухъ недѣль. Старуха захныкала отъ огорченія, а Амелія не сомкнула глазъ всю ночь, думая о томъ, какъ отецъ Амаро развлекается на морскихъ купаньяхъ, не вспоминая о ней и ухаживая за дамами на берегу.
Съ первой недѣли ноября начались дожди. Ракоса производила теперь еще болѣе подавляющее впечатлѣніе подъ сѣрымъ, пасмурнымъ небомъ. Аббатъ Феррао не появлялся, лежа въ постели съ ревматизмомъ. Докторъ Гувеа пріѣзжалъ только на полчаса. Единственное развлеченіе, оставшееся Амеліи, состояло теперь въ томъ, чтобы сидѣть у окна и глядѣть на дорогу; три раза проѣзжалъ мимо дома Жоанъ Эдуардо, но, при видѣ ея, онъ опускалъ глаза или закрывался зонтикомъ.
Діонизія приходила теперь довольно часто. Она должна была помогать при родахъ, несмотря на то, что докторъ Гувеа рекомендовалъ другую акушерку съ тридцатилѣтнимъ опытомъ. Но Амелія не желала "открывать тайну еще одному человѣку"; кромѣ того, Діонизія приносила ей вѣсти отъ Амаро, зная ихъ черезъ его кухарку. Священникъ чувствовалъ себя въ Віерѣ такъ хорошо, что не собирался домой до декабря. Эта "подлость" глубоко возмущала Амелію; она не сомнѣвалась въ томъ, что ему хочется быть подальше, когда настанетъ опасный моментъ. Приданое для ребенка тоже не было начато, и наканунѣ родовъ у нея не было ни тряпки, чтобы завернуть младенца, ни денегъ на покупку необходимаго. Діонизія предложила ей кое-какія дѣтскія вещи, оставленныя у нею одною матерью въ закладѣ, но Амелія отказалась принять для своего ребенка чужія вещи. Писать же Амаро ей мѣшало чувство гордости.