-- Конечно, конечно...
Аббатъ снова остался одинъ въ столовой. Всѣ спали въ Рикосѣ -- дона Жозефа, арендаторъ съ семьей, работники. Огромные стѣнные часы пробили двѣнадцать, потомъ часъ. Аббатъ ежеминутно выходилъ въ корридоръ, но изъ комнаты Амеліи слышался только изрѣдка шумъ шаговъ; остальное время все было тихо. Онъ возвращался къ своему молитвеннику и горячо молился за несчастную женщину, стоявшую можетъ-быть на порогѣ вѣчности; въ головѣ его невольно мелькала также мысль о томъ человѣкѣ, который былъ повиненъ въ ея грѣхѣ, а теперь храпѣлъ спокойно на своей постели. И аббатъ молился за него тоже.
Докторъ вошелъ въ столовую, весь красный отъ упорной борьбы со смертью. Онъ пришелъ за какою-то стклянкою, но молча открылъ окно и высунулся на минуту, чтобы подышать свѣжимъ воздухомъ.
-- Какъ она чувствуетъ себя?-- спросилъ аббатъ.
-- Плохо,-- отвѣтилъ докторъ, выходя.
Аббатъ снова склонился надъ молитвенникомъ. Но шаги въ комнатѣ заставили его скоро поднять голову. Діонизія пришла обобрать всѣ салфетки изъ ящиковъ буфета.
-- Ну, что, какъ?-- спросилъ аббатъ.
-- Охъ, сеньоръ аббатъ, она умретъ, навѣрно... Сперва были конвульсіи, да такія ужасныя, что страшно было смотрѣть, а теперь она лежитъ безъ сознанія и, видно, ужъ не очнется.
Но докторъ Гувеа позвалъ ее громкимъ голосомъ, и она исчезла съ охапкою салфетокъ.
Зловѣщіе стѣнные часы пробили сперва два часа, потомъ три. Аббатъ закрывалъ иногда глаза отъ усталости, но боролся со сномъ, подходилъ къ открытому окну, глядѣлъ во мракъ ночи, затѣмъ снова склонялся надъ молитвенникомъ.