-- Аминъ,-- повторили чуть слышно остальные, и шопотъ ихъ потерялся среди кипарисовъ, травы гробницъ и холоднаго тумана декабрьскаго дня.
XXVI.
Въ концѣ мая 1871 года на площади Шіадо въ Лиссабонѣ царило большое возбужденіе. Люди приходили озабоченно и торопливо, расталкивали толпу и, приподнимаясь на цыпочкахъ, вытягивали шею, чтобы прочитать въ окнѣ редакціи послѣднія телеграммы агентства Гавасъ. Нѣкоторые отходили сейчасъ же по прочтеніи ихъ, испуганные и подавленные, сообщая друзьямъ и знакомымъ, ожидавшимъ ихъ въ сторонѣ отъ толпы:
-- Все погибло! Все горитъ!
Телеграммы приходили ежечасно, принося вѣсти о возстаніи и уличныхъ сраженіяхъ въ Парижѣ: дворцы горѣли, во дворахъ казармъ и на кладбищахъ происходили массовые разстрѣлы, безуміе овладѣло всѣми умами, разрушая старое общество керосиномъ и динамитомъ. Однимъ словомъ телеграммы рисовали полное крушеніе, настоящій конецъ міра при яркомъ свѣтѣ пылающихъ костровъ.
Публика на площади Шіадо высказывала глубокое негодованіе по поводу парижскихъ событій. Многіе вспоминали съ восторгомъ и сожалѣніемъ о сожженныхъ зданіяхъ, объ "очаровательномъ" Муниципалитетѣ, о "прелестныхъ" улицахъ. Нѣкоторые такъ возмущались пожаромъ Тюльерійскаго дворца, точно онъ былъ ихъ собственностью. Тѣ, которые пробыли въ Парижѣ одинъ или два мѣсяца, давали волю своему возмущенію, присваивая себѣ право парижанъ на богатства города.
Какой-то человѣкъ во воемъ черномъ, прокладывавшій себѣ дорогу въ густой толпѣ, остановился вдругъ, услышавъ изумленный голосъ, назвавшій его по имени:
-- Ой, отецъ Амаро! Остановитесь, плутяга.
Онъ обернулся. Позади его стоялъ каноникъ Діасъ. Священники горячо обнялись и вышли изъ толпы на площадь Камоэнса, чтобы поговорить спокойно.
-- Когда вы пріѣхали, отецъ-наставникъ?-- спросилъ Амаро, останавливаясь съ нимъ у статуи великаго поэта.