Восьми лѣтъ Амелія начала учиться у пухлой, бѣлой старушки, хорошо знавшей монастырскую жизнь; любимое занятіе учительницы состояло въ томъ, чтобы сидѣть съ шитьемъ у окна и разсказывать про монахинь. Амелія страстно любила слушать эти разсказы. Въ это время ее такъ привлекали церковныя торжества и монастырская жизнь, что ей хотѣлось быть тоже "монахинею, но очень хорошенькою, подъ бѣлою вуалькою".
Къ матери ея часто приходили въ гости священники. Настоятель Карвальоза, коренастый старикъ, задыхавшійся отъ астмы на лѣстницѣ и говорившій гнусавымъ голосомъ, навѣщалъ сеньору Жоаннеру ежедневно, какъ другъ дома. Амелія называла его крестнымъ. Возвращаясь по вечерамъ съ урока, она всегда заставала его съ матерью въ гостиной за болтовнею. Онъ сидѣлъ удобно, разстегнувъ рясу, подзывалъ ее къ себѣ и спрашивалъ уроки.
Вечеромъ приходили еще гости -- отецъ Валенте, каноникъ Крусъ, пріятельницы матери съ вѣчнымъ вязаньемъ, и капитанъ Косеро, всегда приносившій съ собою гитару. Но въ девять часовъ дѣвочку посылали спать; она видѣла въ щелку двери свѣтъ, слышала громкіе голоса; потомъ наступало молчаніе, и капитанъ начиналъ пѣть,-- аккомпанируя себѣ на гитарѣ.
Такъ росла Амелія среди священниковъ. Но нѣкоторые изъ нихъ были антипатичны ей, особенно отецъ Валенте, жирный, вѣчно мокрый отъ пота, съ мягкими, пухлыми руками. Онъ часто бралъ ее на колѣни, пощипывалъ ея румяныя щечки и обдавалъ противнымъ дыханіемъ, пропитаннымъ запахомъ лука и табаку. Зато она была въ большой дружбѣ съ каноникомъ Крусомъ, худымъ, совершенно сѣдымъ и очень опрятнымъ старикомъ. Онъ входилъ въ комнату медленно, кланялся, прижимая руку къ груди, и говорилъ мягкимъ голосомъ, слегка шепелявя.
Въ то время Амелія знала уже катехизисъ. И дома, и на урокахъ, ей твердили постоянно о гнѣвѣ Божіемъ, и Богъ представлялся ея дѣтскому уму существомъ, умѣющимъ посылать людямъ только страданія и смерть; она считала, что его необходимо ублажать и умиротворять постомъ, молитвою и преклоненіемъ передъ священниками. Поэтому, если она забывала иногда помолиться съ вечера, то налагала на себя на другой день покаяніе изъ боязни, что Господь Богъ пошлетъ ей болѣзнь или заставитъ поскользнуться на лѣстницѣ.
Лучшее время наступило для нея, когда ее стали учить музыкѣ. Въ углу столовой стоялъ старый рояль, покрытый потрепанною зеленою салфеткою и служившій давно буфетнымъ столикомъ. Амелія часто напѣвала, расхаживая по дому, и пріятельницы посовѣтовали матери учить дѣвочку музыкѣ.
Настоятель рекомендовалъ хорошаго учителя, бывшаго органиста въ соборѣ города Эвора. Это былъ очень бѣдный и несчастный человѣкъ; его единственная дочь, хорошенькая, молодая дѣвушка, убѣжала изъ дому съ офицеромъ, а черезъ два года одинъ знакомый увидѣлъ ее въ Лиссабонѣ на улицѣ, разряженную и напудренную, съ англійскимъ матросомъ. Старикъ-отецъ впалъ въ глубокую меланхолію и въ крайнюю нужду. Ему дали изъ жалости мѣсто въ духовной консисторіи. Онъ былъ очень высокаго роста, худъ, какъ щепка, носилъ сѣдые волосы до плечъ; его усталые глаза постоянно слезились, а въ доброй, попарной улыбкѣ было что-то трогательное. Въ Леріи его прозвали за худобу и грустный видъ Дядюшкою Аистомъ. Однажды Амелія тоже назвала его такъ, но сейчасъ-же закусила губы, покраснѣвъ отъ стыда.
Старикъ печально улыбнулся.
-- Ничего, голубушка, ничего. Чтоже тутъ дурного? Дядюшка Аистъ... Я вѣдь и вправду аистъ одинокій.
Это было зимою. Дожди и юго-восточный вѣтеръ не прекращались, причиняя бѣднымъ людямъ много страданій. Дядюшка Аистъ приходилъ всегда въ полдень на урокъ къ Амеліи, дрожа отъ холода, садился съ ученицею за рояль и пряталъ подъ себя ноги, чтобы никто не увидѣлъ грязныхъ, рваныхъ башмаковъ. Особенно жаловался онъ на то, что стынуть руки, и онъ не можетъ ни писать въ канцеляріи, ни играть на роялѣ.