-- Тяжело разставаться съ друзьями,-- всхлипывала сеньора Жоаннера.
Амаро попробовалъ было шутить, но это плохо удалось ему. Амелія была блѣдна, какъ полотно, и кусала губы отъ волненія.
Наконецъ, Амаро ушелъ. Жоанъ Русо, принесшій ему чемоданъ на улицу Милосердія, когда онъ пріѣхалъ въ Лерію, понесъ его теперь на улицу Созасъ, подвыпивши, какъ и въ первый разъ.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Очутившись вечеромъ одинъ на новой, мрачной квартирѣ, Амаро впалъ въ черную меланхолію. Онъ оглядывался въ комнатѣ, и взоръ его съ отвращеніемъ останавливался на маленькой желѣзной кровати съ жесткимъ матрацемъ, на мутномъ зеркалѣ, на умывальной чашкѣ съ кувшиномъ, стоявшихъ прямо на подоконникѣ, такъ какъ въ комнатѣ не было умывальника. Все кругомъ было пропитано сыростью и покрыто плѣсенью. На темной улицѣ шелъ мелкій, непрерывный дождь. Боже, что за жизнь!
Его гнѣвъ обрушился тогда на Амелію. Она была виновата въ томъ, что онъ лишился удобствъ, очутился въ одиночествѣ, долженъ былъ платить дороже за такую гадость. Если бы у нея было сердце, она пришла бы къ нему въ комнату и сказала:-- Отецъ Амаро, почему вы уѣзжаете? Я не сержусь, оставайтесь.-- Она вѣдь возбудила въ немъ желаніе своими нѣжными взорами и чрезмѣрной любезностью. Такъ нѣтъ, она не сказала ему теперь ни слова, а предоставила уложиться и уйти.
Онъ поклялся не ходить больше къ сеньорѣ Жоаннерѣ и сталъ обдумывать способъ унизить и наказать Амелію. Но какъ? Надо было укрѣпить свое положеніе въ высшемъ набожномъ обществѣ Леріи, сойтись поближе съ настоятелемъ собора, отвлечь отъ улицы Милосердія каноника и сестеръ Гансозо, дать понять дамамъ хорошаго круга, что сеньора Жоаннера -- проститутка, забросать мать и дочь грязью... Амаро возненавидѣлъ весь свѣтскій міръ за то, что многія преимущества и наслажденія этого міра были недоступны ему. Ненависть ко всему мірскому побуждала его увлекаться мечтами о своемъ духовномъ превосходствѣ надъ людьми. Жалкій чиновникъ Жоанъ Эдуардо могъ жениться на Амеліи, но что представлялъ онъ собой въ сравненіи со священникомъ, облеченнымъ властью отъ Бога награждать людей райскимъ счастьемъ или карать ихъ муками ада? Это сознаніе наполняло душу Амаро гордостью. Онъ жалѣлъ только о томъ, что лучшія времена церкви прошли, и она не располагаетъ больше кострами инквизиціи, тюрьмами и палачами.
Жизнь Амаро потекла очень однообразно. На улицѣ было холодно и сыро. Отслуживъ утромъ обѣдню, онъ возвращался домой, снималъ грязные сапоги, надѣвалъ мягкія туфли и начиналъ скучать. Въ три часа ему подавали обѣдъ, и онъ ни разу не поднялъ съ миски разбитую крышку безъ того, чтобы не вспомнить веселыхъ обѣдовъ на улицѣ Милосердія. Прислуга Висенсія была больше похожа на. солдата, въ юбкѣ, чѣмъ на женщину, и постоянно сморкалась въ передникъ. Притомъ она была очень неопрятна и часто подавала грязную посуду. Амаро былъ такъ мрачно настроенъ, что не жаловался ни на что, ѣлъ всегда на-спѣхъ и сидѣлъ часто часами одинъ, покуривая сигару и отчаянно скучая.
По вечерамъ ему бывало всегда особенно тяжело. Онъ попробовалъ было читать, но книги скоро надоѣдали ему; отвыкнувъ отъ чтенія, онъ часто даже не понималъ смысла книги. Стоять у окна и глядѣть на темную ночь было тоже скучно. Онъ ходилъ по комнатѣ, заложивъ руки за спину, и ложился спать, не помолившись. Ему казалось, что отказавшись отъ Амеліи, онъ принесъ огромную жертву и могъ не утруждать себя молитвою.
Каноникъ никогда не заходилъ къ нему, увѣряя, что "у него начинаетъ болѣть животъ, какъ только онъ попадаетъ въ такой мрачный домъ". Амаро дулся, страдалъ, но не шелъ ни къ Діасу, ни къ сеньорѣ Жоаннерѣ.