Амаро шелъ домой, всегда сознавая, что любовь разгорается въ немъ съ каждымъ днемъ сильнѣе. Онъ шелъ по улицѣ медленно, перебирая въ умѣ пріятныя воспоминанія и доказательства ея любви. Его самолюбію льстило, что выборъ самой хорошенькой дѣвушки въ городѣ остановился на немъ, несмотря на то, что онъ былъ священникомъ, и къ его страстной любви примѣшивалось тогда еще чувство благодарности.

Но порою въ немъ вспыхивало раздраженіе на то, что его сдѣлали священникомъ. Онъ самъ и не думалъ отказываться отъ радостей жизни. Это была мысль "старой дуры", маркизы де-Алегросъ. Ему навязали духовный санъ противъ его воли.

Иногда онъ заходилъ дальше въ своихъ обвиненіяхъ и нападалъ на церковь. Почему она запрещаетъ своимъ служителямъ удовлетворять самыя естественныя потребности? И кто придумалъ такую нелѣпость? совѣтъ старыхъ, еле живыхъ епископовъ, выползшихъ изъ своихъ монастырей и высохшихъ, какъ муміи. Что знали они о природѣ и ея искушеніяхъ? Если бы они посидѣли два-три часа рядомъ съ Амеліей, то въ нихъ, навѣрно, тоже зашевелилось бы желаніе, несмотря на всю ихъ святость.

Амаро часто задумывался надъ тремя врагами человѣческой души: міромъ, діаволомъ и плотью. Воображеніе живо рисовало ему три образа: красивую женщину, черную фигуру съ горящими глазами и козлиными ногами, и міръ -- нѣчто весьма туманное и привлекательное (роскошь, хорошія лошади, чудные дворцы), воплощеніемъ чего являлся въ его глазахъ графъ де Рибамаръ. Но какой же вредъ принесли эти три врага его душѣ? Діавола онъ никогда не видалъ,-- красивая женщина любила его и была единственнымъ утѣшеніемъ въ его жизни, а міръ, т. е. графъ де Рибамаръ, покровительствовалъ ему, устроилъ мѣсто въ хорошемъ приходѣ и трогательно пожималъ ему руку при встрѣчѣ. И какъ же избѣжать искушеній міра и плоти? Уйти въ пустыню къ дикимъ животнымъ, какъ святые въ прежнія времена? Но въ семинаріи его учили, что онъ принадлежитъ къ воинствующей церкви. Значитъ, аскетизмъ былъ грѣхомъ, позорнымъ бѣгствомъ отъ службы святому дѣлу. Какъ же разобраться въ этой путаницѣ?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Жоанъ Эдуардо замѣтилъ симпатію Амеліи къ священнику съ первыхъ же дней. Но зная благочестивый духъ семьи, онъ приписывалъ вниманіе дѣвушки къ Амаро ея уваженію къ рясамъ и къ высокому сану исповѣдника.

Однако, это объясненіе не помѣшало ему инстинктивно возненавидѣть Амаро. Онъ и раньше никогда не любилъ священниковъ, считая ихъ "опасными врагами цивилизаціи и свободы", развратниками, интриганами, мечтающими возстановить мрачный времена среднихъ вѣковъ. У него была своя, особая вѣра: онъ не любилъ богослуженія, постовъ и молитвъ, но преклонялся передъ поэтическимъ образомъ революціонера-Христа, друга бѣдныхъ людей, и передъ "духомъ Божіимъ, наполняющимъ всю вселенную'". Только полюбивъ Амелію, онъ началъ ходить въ церковь, чтобы угодить сеньорѣ Жоаннерѣ.

Ему хотѣлось поспѣшить со свадьбою, чтобы отстранить Амелію отъ общества священниковъ и старыхъ богомолокъ, иначе онъ рисковалъ получить жену, которая проводить цѣлые часы въ ооборѣ и ходитъ на исповѣдь къ священникамъ, "вывѣдывающими у своихъ прихожанокъ тайны алькова".

Жоанъ Эдуардо былъ очень непріятно пораженъ новымъ появленіемъ Амаро на улицѣ Милосердія, но каково было его огорченіе, когда онъ замѣтилъ, что Амелія обращается со священникомъ нѣжно-фамильярно, оживляется въ его присутствіи, слушаетъ его съ восхищеніемъ, садится всегда рядомъ съ нимъ! Однажды утромъ онъ явился къ ней и, воспользовавшись минутою, когда сеньора Жоаннера была занята на кухнѣ, обратился къ дѣвушкѣ безъ всякихъ обиняковъ:

-- Знаете, Амелія, мнѣ страшно непріятно ваше отношеніе къ отцу Амаро.