-- Ничего, ничего, пройдетъ,-- проворчалъ каноникъ.-- Это у нея бываетъ.
Амелія бросила печальный взглядъ на отца. Амаро и тоже ушла внизъ съ доною Маріею и глухою Гансозо. Священники остались одни.
-- Теперь вашъ чередъ,-- сказалъ каноникъ, обращаясь къ Амаро, прочистилъ горло, подвинулъ лампу поближе и продолжалъ:-- "но опаснѣе всѣхъ молодые священники, получающіе приходъ по протекціи столичныхъ графовъ. Они поселяются въ приличныхъ, семьяхъ, гдѣ есть молодыя, неопытныя дѣвушки, и, пользуясь своимъ духовнымъ саномъ, зажигаютъ невинныя души пламенемъ преступной любви".
-- Негодяй!-- пробормоталъ Амаро, поблѣднѣвъ.
-- "...Скажите,-- служитель Христа,-- куда ты хочешь увлечь чистую дѣвушку? На путь грѣха и порока? Что ты дѣлаешь въ этой почтенной семьѣ? Зачѣмъ ты кружишься вокругъ своей жертвы, какъ ястребъ вокругъ невинной голубки? Ты нашептываешь ей слова соблазна и сбиваешь съ честнаго пути. Ты обрекаешь на горе и отчаяніе работящаго, молодого человѣка, собирающагося предложить ей свою руку и сердце. И для чего все это? Для того, чтобы удовлетворить порывы твоей преступной похоти!..."
-- Мерзавецъ!-- пробормоталъ сквозь зубы отецъ Амаро.
-- "Но берегись, развратный служитель Бога! Общественное мнѣніе просвѣщенной Леріи уже видятъ твои безобразія. И мы, сыны труда, готовы вступить съ тобою и съ твоими сообщниками въ борьбу, вывести васъ на чистую воду и заклеймить вопіющее безстыдство. Берегитесь, черныя рясы!".
-- Здорово!-- закончилъ каноникъ, складывая газету.
Глаза Амаро были затуманены злостью; онъ медленно провелъ платкомъ по лбу и сказалъ дрожащимъ голосомъ:
-- Я даже не знаю, что сказать, господа. Видитъ Богъ, все это ложь и клевета.