30 июля 1932 г. С утра ездила на кладбище. Могила в ужасном виде21. Какие-то посетители для того, чтобы писать на кресте, становились ногами на холмик, и он весь изломан, осыпается... Кору с клена вовсе ободрали, и он засохнет. Посадила всяких цветов, заказала новый дерн, дощечку, заплатила вперед до 1-го октября за уборку, всего на 50 руб. и немного успокоилась. Но все-таки мне стыдно, мутно, перед ним, перед собой, перед людьми. Странно, я очень люблю эту могилу, очень, и мне никогда не хочется уходить отсюда.
1 августа 1932 г. Утром ездила в Academia. Говорила с Ежовым об издании бабушкиных писем22. Потом в ГИХЛ к Воронскому. Оставила ему доверенность на подписание договора и переговоры об издании Есенина. Потом в Дом Герцена23. А главное -- встретила Цыпина. Говорит, что непременно хотят издать Есенина. Настаивает. "Только избирать будем сами" -- "То есть Вы назначите редактора?" -- "Да, мы думали Багрицкого или Асеева". Я в ужас пришла, сказала, что невозможно. Он говорит: "Тогда Пастернака, он сам настаивает издавать Есенина". Я говорю -- Асеев чужд Есенину. А Цыпин: "Есенин нам всем чужд". Потом стал говорить, как я похожа на Льва Николаевича.
14 ноября 1932 г. Видела во сне Сергея, живого, что он воскрес. Во сне он такой же со мной, какой бывал в жизни, когда трезвый, удивительный, ласковый, тихий, ясный. И я во сне любила его так же, как тогда, так же бесконечно, безумно и преданно. Пришли сестры, и всем нам было хорошо и весело. Нынче весь день ношу в себе сияние от него от своей любви к нему. Семь лет тому назад, в этот вечер (14) он кончил "Черного человека"24, пришел ко мне на диван, прочел его мне и говорит о том, что он вышел не такой, какой был прежде, не такой страшный, потому что ему так хорошо со мной было в эти дни. Господи, Сереженька мой, как я могу жить без него, и думать, что я живу, когда это только гнилая, затрепанная оболочка моя живет, а я ведь с ним погибла.
15 декабря 1932 г. В Толстовский музей приходил взволнованный и смущенный мальчик. "Я знаю, что Вы жена Есенина, что Есенин запрещен, я страшно его люблю, он для меня -- все. Я прошу, чтобы Вы разрешили мне читать его и делать выписки. Нас много товарищей. Я с преподавателем очень спорил". Он с такой отчаянной мольбой и страхом смотрел на меня, что я назначила ему придти в Музей.
26 декабря 1932 г. Вчера и сегодня с Наседкиным и Шурой о 28-м. Сперва Шура хотела блины печь, потом я думала, что у меня соберутся сестры, Воронский, Радимов, Берзина, потом вовсе все отменили, потому что Наседкин решил, что "праздновать" этот день не годится. Да и верно -- что все эти люди могут дать друг другу и памяти его? Напьются, пошутят невесело, вспомнят неловко... Нынче в Дом Герцена приходила Берзина, после я звонила ей. Говорит: "Предлагаю товарообмен" -- дает рукопись "36-ти" в том варианте, когда она называлась "26" и за нее просит 4 тома ГИЗа. Торгует бессовестно, а я даже не могу выразить ей своего отвращения -- боюсь отпугнуть и потерять его рукопись. Не могу отдать последние книги, и сердце разрывается -- как же быть?
27 декабря 1932 г. Утром ездила на кладбище. Могила в снегу, кора с дерева совсем ободрана. Нашла сторожа, дала ему денег, увеличила плату. Он обещал смотреть лучше, и мне стало немного не так совестно. Все-таки я в чем-то здесь виновата, я могу и должна делать больше. А на его могиле мне всегда хорошо. В Доме Герцена обедала с Шурой Есениной и Петей25.
28 декабря 1932 г. День смерти Сергея ...Вечером собрались у Шуры. Мать26 меня встретила очень ласково, звала Соней, сидела рядом и много говорила о своих болезнях, о налогах. Я не верю ей, но меня трогает, что она его мать, все искала его черт и не нашла. И в сестрах ничего нет. Мать много пила, но не пьянела. Был Замойский27 с женой, Катя, Наседкин. Женщины говорили о распределителях, мужчины об издательствах. Катя изумительно читает стихи Сергея. Наседкин и Замойский плохо.
Здание Государственного музея Л. Н. Толстого, в котором в 1925 г. бывал С. А. Есенин.