В своих воспоминаниях о Некрасове Кони-сын отмечает, что Федор Алексеевич в стремлении помочь Некрасову и "оберечь его от возвращения к привычкам бродячей и бездомной жизни" "по целым неделям" давал ему "приют у себя". В цитируемых словах пишущему эти строки почувствовалась некоторая недоговоренность, и он позволил себе упомянуть об этом в беседе с автором воспоминаний. Анатолий Федорович ответил примерно следующее: "Мне не хотелось вдаваться в подробности, характеризующие заботы моего покойного отца о Некрасове. Но зам я могу сказать, что труднее всего было отучить его от привычки выпивать. Отцу немало пришлось потратить усилий, прежде чем он добился в этом отношении определенных результатов".
Переходя к вопросу о том, в какой мере заработок, предоставленный Некрасову Кони, обеспечивал последнего, отметим, прежде всего, что цитированное выше признание Некрасова ("мог ли я выкарабкаться из сору и грязи без помощи вашей" {Справедливость требует отметить, что слова эти взяты из письма, имевшего своею целью восстановление добрых отношений с Кони, пошатнувшихся летом 1841 г. Желая вернуть расположение Кони, Некрасов, конечно, мог допустить в оценке того, чем он обязан Кони, некоторые преувеличения. Во всяком случае, если нельзя отрицать значительность той роли, которую, Кони сыграл в жизни Некрасова, то, с другой стороны, не менее ошибочно было бы думать, что без помощи Кони Некрасов был обречен на гибель. В своей последующей жизни и деятельности Некрасов проявил столько железной выносливости и умения приспособляться к обстоятельствам, что едва ли можно сомневаться в том, что эти качества в конце концов помогли бы ему и без содействия Кони подняться с того дна, на которое он вынужден был опуститься.}...) не в меньшей степени относится к материальной стороне их отношений, чем к моральной, тем более, что в данном случае эти стороны почти неотделимы одна от другой. Если Некрасов перестал быть полунищим обитателем "петербургских углов", то этим он, в значительной степени, но не исключительно (вспомним, например, поддержку, оказанную ему Бенецким), обязан Кони. Тем не менее письма Некрасова к Кони свидетельствуют, что и в период наиболее интенсивной работы в изданиях Кони грозный призрак бедности не переставал время от времени тревожить Некрасова. Иначе не пришлось бы ему (см. письмо к Кони от 16 августа 1841 г.) принимать так близко к сердцу задержку в уплате гонорара Кони, что едва не испортило их отношений. Иначе ему не пришлось бы отдавать в залог свои вещи, а затем, "решительно не имея денег", выпрашивать 150 р. у того же Кони, выпрашивать их в момент размолвки с ним, обещая выплатить долг двумя печатными листами для "Литературной Газеты", если Кони "удостоит" принять его труд в свои издания. Иначе ему не пришлось бы переводную пьесу, на которую Кони имел, по его собственному сознанию, большие права, чем он, продавать для бенефиса Александрийскому актеру, а потом, в виду протеста Кони, требовать ее от покупателя обратно. Не пришлось бы ему также, сводя литературное творчество на степень чуть ли не механического ремесла, "торопиться наготовить разных произведений, которые можно было бы продать поштучно для выручки денег на содержание своей особы". Где уж тут до свободного вдохновения, когда то или другое произведение молодого писателя волей-неволей рассматривалось им с той точки зрения, даст или не даст Песоцкий за него, а то и за пару их -- 100 р., которые необходимы, чтобы "расплатиться с портным". Тем не менее бывали периоды, когда Некрасову удавалось зарабатывать у Кони такие суммы, которые не только позволяли ему удовлетворять свои необходимее потребности, но и делали возможными его поездку на родину, покупку свадебного подарка сестре и т. д. (см. письмо от 18 июля 1841 г.).
Полезен был Кони Некрасову еще и тем, что помог ему приобрести более или менее обширные знакомства среди писателей и артистов. Будучи своим человеком в редакции "Пантеона" и "Литературной Газеты", Некрасов, само собой разумеется, должен был встречаться с другими сотрудниками этих изданий. В частности, в редакции "Литературной Газеты" завязались его отношения с Краевским, которые раскрыли перед ним двери бесспорно лучшего в то время журнала, двери "Отечественных Записок"... Впрочем, справедливость требует отметить, что среди литературных знакомых Некрасова 1840--1841 гг. немало было и форменных представителей литературной богемы. "На Глинку, -- читаем в одном из писем Некрасова к Кони, писанных в 1841 г. из Ярославля, -- как на порядочного человека положился я и оставил на его попечение мебель и разных вещей по крайности на 150 рублей, а он, говорят, все заложил... {С. С. Глинка -- сын писателя и журналиста С. Н. Глинки, дававшего Некрасову уроки французского языка. Из воспоминаний Ф. С Глинки -- брата С. С., опубликованных в No 2 "Исторического Вестника" за 1891 г., явствует, что Некрасов с 11839 по 1841 г. жил вместе с С. С. Глинкой в одной квартире на углу Невского и Владимирского проспектов. Ф. С. Глинка утверждает, что мебель, о которой здесь говорится, была собственной мебелью его брата, перевезенной с старой квартиры на Литейном, где у него была типография. "По отъезде моего брата из Петербурга, -- рассказывает далее Ф. Глинка,-- Некрасов при встрече со мной (постоянно требовал эту мебель, хотя, по словам (брата, она вовсе ему не принадлежала". Едва ли можно поверить этому утверждению Ф. Глинки. Ему трудно было быть беспристрастным, так как дело шло об некрасивом поступке его брата.} Приеду в Петербург -- ни кола, ни двора, ни пристанища".
В глубоко-отрицательном свете рисуется, по письмам Некрасова, и фигура К. Е. Вельсберга {К. Е. Вельсберг -- переводчик, сотрудничавший в "Литературной Газете", где, кроме переводов, помещал фельетоны и заметки в ("Смеси". В глазах Кони он, повидимому, имел некоторый вес, так как во время отсутствия Кони в Петербурге, летом 1841 г., он даже был его доверенным и замещал его как редактора "Лит. Газеты".}, с помощью сплетен и клеветы пытавшегося поссорить Кони с Некрасовым.
II
Говоря об отношениях Некрасова и Кони, нельзя не отметить влияния последнего на его поэтическое творчество как в плане тематическом, так и в плане формальном. До своего сближения с Федором Алексеевичем Некрасов не шел далее романтических стихотворений чисто эпигонского характера, которые и составили его первый сборничек -- "Мечты и звуки". Сделавшись же сотрудником "Пантеона" и "Литературной Газеты", он не только коренным образом изменяет свою тематику, но и начинает культивировать новые для него жанры. Какие же именно? С одной стороны, театральные -- водевиль и мелодраму, с другой, журнальные -- повесть и рассказ особого специфически-журнального типа, фельетон, критическую статью, рецензию {Библиографию, к сожалению, довольно неполную, напечатанного Некрасовым в "Литературной Газете" и "Пантеоне" времен редактирования этих журналов Кони см. в статье Горленко ""Литературные дебюты Некрасова".}.
И по линии театральных и по линии журнальных жанров учителем Некрасова, несомненно, был Кони. На это, прежде всего, имеются весьма определенные указания у Горленко, который, как уже упомянуто, в своей статье опирался на сведения, полученные непосредственно от самого Кони. Горленко утверждает, например, что переход Некрасова к прозе явился результатом настояний именно Кони. "До того времени, -- читаем у Горленко, -- Некрасов ничего не писал в прозе, а на стихах, как известно, заработать много нельзя. На советы Кони писать прозою Некрасов отвечал, что он решительно не умеет и не знает, о чем писать. "Попробуйте на первый раз рассказать какой-нибудь известный вам из жизни случай, приключение", -- советует ему Кони. Предложение принято, изобретается для прозы псевдоним Перепельский им подписана большая часть повестей и рассказов Некрасова, но не все: другие, и не всегда лучшие, подписаны настоящим именем), и в No 5 "Пантеона" 1840 г. появляется первый (прозаический опыт Некрасова, повесть "Макар Осипович Случайный", где со всеми заурядными романическими приемами того времени рассказывается действительная история некоего чиновника Сл-ск-ого, наделавшая в то время некоторого шуму в Петербурге... Первый опыт был сделан и прошел благополучно. О чем писать теперь?-- "Опишите себя, свое недавнее положение", -- советует тот же издатель, и Некрасов пишет рассказ: "Без вести пропавший пиита", имеющий, по словам Кони, несомненно автобиографическое значение... Следующая повесть Некрасова в "Пантеоне" -- "Певица" -- имеет все признаки вещи, написанной исключительно под влиянием крайности и для денег. Содержание ее невероятно, лица и события искусственны в высшей степени... Почти то же самое можно сказать о целой серии повестей и рассказов, которые печатаются в следующем году в "Литературной Газете". По словам Кони, происхождение некоторых из этих повествований было следующее: "А вот что я сегодня начитал", -- говорит девятнадцатилетний писатель, входя к своему издателю и передавая ему содержание прочитанного в какой-нибудь забытой книжке. "Ну, вот вам и "сюжет, садитесь и пишите", -- говорил ему издатель, и в результате являлись рассказы, вроде "Певицы", "В Сардинии" и т. п.".
Мы позволили себе эту довольно обширную выписку, так как в ней не только названы три; источника, из которых юный Некрасов черпал сюжеты своих прозаических вещей (первый источник -- "попробуйте рассказать какой-нибудь известный вам из жизни случай"; второй -- "опишите себя, свое недавнее прошлое"; третий -- "садитесь и пишите" о том, что "сегодня начитали"), но и отмечается, что все эти источники указывались Некрасову Кони. После этого нас уже не должно удивлять нижеследующее обращенное к Кони заявление самого Некрасова, к тому же заявление, сделанное печатно: "Между обвинениями, вымышленными в противность всякой истине вашими недоброжелателями и повторяемыми г. Л. Л. в сотый раз, совершенно не кстати заметно желание показать, что вы мне покровительствуете, и вооружить нас друг против друга. Если г. Л. Л. под словом покровительство разумел добрые советы и указания начинающему заниматься литературою, я священным для себя долгом поставляю с удовольствием сознаться, что вы мне действительно покровительствовали. Так же долгом почитаю по поводу намеков г. Л. Л. изъявить вам теперь печатно мою благодарность за ваши советы и замечания при сочинении водевиля "Шила в мешке не утаишь". Слова эти взяты из открытого письма Некрасова к Кони, помещенного на страницах "Литературной Газеты" (1841 г., No 66) в ответ на рецензию сотрудника "Северной Пчелы" Л. Л. (Межевича) о водевиле "Шила в мешке не утаишь". Рецензия эта, наполненная преувеличенными похвалами, явным образом имела в виду восстановить Некрасова против Кони и заканчивалась такими словами: "г. Некрасов вступил на драматическое поприще скромно, так скромно, что с каким-то странным подобострастием написал в своем водевиле комплимент г. Кони {Здесь Межевич, без сомнения, имел в виду один из куплетов ювелира Руперта (действующее лицо в водевиле "Шила в мешке не утаишь"). Приводим этот куплет, сохранившийся в рукописной копии водевиля, но исключенный из печатного его текста:
Бегал даром зданий во сто
Я, несчастный ювелир!