С насмешкой не случайною
Все, кажется, глядят...
Если унижения, связанные с необходимостью удовлетворять чувство голода, не могли не отражаться неблагоприятным образом на психике Некрасова, то, с другой стороны, жизнь в подвальных и чердачных помещениях, той более жизнь в "петербургских углах", ночевки в ночлежных домах и, "как следствие всего этого, "общение с подлинными подонками петербургокого населения, в свою очередь, накладывали неизгладимую печать "а его духовный облик. Нет надобности доказывать, что эта печать была мрачной печатью. Постоянно сталкиваясь, а иногда живя под одной кровлей с женщинами, торгующими собой, с горькими пьяницами, с бродягами, промышляющими бог знает чем, лишь бы только не умереть с голоду {целую галлерею подобных типов дает рассказ "Петербургские углы"), Некрасов легко мог втянуться в разврат и пьянство. Не только мог втянуться, но, повидимому, и втянулся...
Застигнутый врасплох, стремительно и шумно
Я в мутный ринулся поток
И молодость мою постыдно и безумно
В разврате безобразном сжег...
В этом горестном признании, содержащемся в одном из сравнительно ранних стихотворений Некрасова (оно написано в 1846 г.), нельзя отрицать присутствия автобиографического элемента. Недаром Ю. Арнольд, издеваясь "над "теплым, можно сказать, сердечным сочувствием Некрасова к падшим женщинам", злорадно утверждает, что они были ему "некогда близки", недаром Елисей Колбасин вводит в свои воспоминания о поэте (они озаглавлены "Тени старого "Современника" и напечатаны в новом "Современнике", 1911, No 8) слышанный им от него рассказ о любви его к некой молодой девушке-гувернантке, которая, расставшись с ним,-- а расстались они из-за отсутствия средств к жизни, -- стала публичной женщиной. Рассказ этот настолько близок по содержанию к известному стихотворению "Еду ли ночью по-улице темной", что возможно говорить об единстве их фактической основы.
Спиртные напитки также играли в жизни Некрасова этих лет известную роль. Прямых указаний на то, что Некрасов допускал излишества в этой области, поскольку речь идет о конце 30-х, начале 40-х гг., не сохранилось, но ко второй половине 40-х гг. относится довольно значительное их количество, причем исходят они с различных сторон. В феврале 1848 г. Булгарин, желая помочь III отделению в его усилиях найти автора безымянного письма, адресованного кн. Орлову "с возмутительными предсказаниями насчет будущего России" (т. е. с предсказанием революции.-- В. Е.-М.), в числе возможных авторов письма назвал Некрасова (см. его "записку" по этому делу, напечатанную М. К. Лемке). Мотивы, на которых основывался Булгарин в своем предположении, сводились к тому, что Некрасов "самый отчаянный коммунист" и "страшно вопиет в пользу революции". Способ, с помощью которого не трудно-де будет изобличить Некрасова, а вместе с ним Буткова, обвиненного Булгариным в тех же прегрешениях, это -- "найти человека, который бы напоил их и порасспросил". "Бутков и Некрасов любят оба "выпить, а Бутков таскается по трактирам и едва не был схвачен за вранье... Некрасов ведет себя повыше и упивается шампанским, а упившись врет"... Любопытно, что в констатированьи за Некрасовым этой слабости с доносчиком Булгариным сходится наиболее близкий Некрасову человек -- его гражданская жена Авдотья Яковлевна Панаева.: В ее письме к М. Л. Огаревой от 15 марта 1849 г. читаем: "[Некрасов] возвращается в 12 часов утра уже наготове и производит скандал в доме. Вое люди дивятся перемене его; бывало ложился о семь часов вечера и вставал в 6 часов утра, а теперь по "очам его с собаками не сыщешь". Гармонируют с этим и слова самого Некрасова из письма его к H. M. Сатину от 8 апреля 1849 г.: "У нас здесь [т. е. в СПБ] не без пьянства, хотя не Огарев тому главной причиной -- так уж само собой как-то выходит". Характерное признание сделал Некрасов и Пыпину в одну из последних своих бесед с ним (в марте 1877 г.): "Я же мог подраться с кем попало в ресторане Лерхе". Едва ли драка в ресторане, да еще с кем попало, не была непосредственным результатом неумеренных винных возлияний.
Теперь, когда более или менее выяснено, чем обязан Некрасов годам своих петербургских мытарств, не трудно понять, какой смысл вкладывал он в следующие слова своего письма (от 16 августа 1841 г.) к Кони: "Неужели вы почитаете меня способным так скоро забыть недавнее прошлое?.. Я помню, что был я назад два года, как я жил. Я понимаю теперь, мог ли бы я выкарабкаться из сор у и грязи без помощи вашей. Я не стыжусь признаться, что всем обязан вам, иначе я не написал бы вам этих строк, которые навсегда могли бы остаться для меня уликой".