Наши условия о двух статьях для сборника остаются во всей силе. Что касается до третьей (о "Дыме"), то спешу сказать следующее. Я только теперь прочел эту повесть и, находя художественную ее часть безусловно прелестною, думаю, что едва ли мы с вами сойдемся во взглядах на другую ее часть -- полемическую, или так сказать политическую. Тронутые в ней вопросы так важны для русского человека и тронуты они так решительно, что обязываться напечатать статью о "Дыме", не зная, в чем будет заключаться ее содержание,-- напечатать в книге, где будет много моих статей и о которой все-таки неизбежно пройдет слух, что. я был ее составителем,-- представляется для меня делом рискованным. Итак, если будете писать статью об этой повести, то не имейте в виду помещение ее в сборнике".
Отрывок этот не нуждается в особо пространных комментариях. Ясно, что Некрасов боялся, что Писарев, всего несколько месяцев назад выпущенный из Алексеевского равелина, где ему пришлось отсидеть пять лучших лет своей жизни по обвинению в составлении противоправительственной статьи-прокламации, не сумеет с достаточной объективностью отнестись к политической идеологии "Дыма". А между тем, так как сборник -- не журнал, и, кроме того, в задуманном Некрасовым сборнике имелось в виду помещение нескольких его собственных статей, то ответственность за содержание статьи Писарева о "Дыме", буде она появится в сборнике, полностью упадет на Некрасова. В данном случае у Некрасова было сугубое основание избегать такой ответственности. Дело в том, что на страницах "Дыма" содержался резкий выпад против него лично в словах Потугина о "сочинителе", который "весь свой век и стихами и прозой бранил пьянство, откуп, укорял... да вдруг сам взял да два винных завода купил и (снял сотню кабаков"). Для человека, менее разборчивого в средствах, чем Некрасов, подобное обвинение могло послужить стимулом предпринять энергичную контр-атаку путем помещения "разносительной" "критической статьи, а большего мастера "разносить", чем Писарев, в то время в рядах русских критиков, конечно, не было. На Некрасова же нападки на него в "Дыме" оказали, повидимому, обратное действие: он получил лишнее побуждение отказаться от помещения уже заказанной Писареву статьи. Здесь нельзя не усмотреть проявления свойственной Некрасову нелюбви к каким бы то ни было выступлениям в защиту своего доброго имени. Нам уже приходилось касаться этой своеобразной черты его психики, говоря об опубликовании Тургеневым в 1869 г. дискредитирующих Некрасова отрывков из писем Белинского. Хотя у Некрасова и был достаточный материал для оправданий, но он им не воспользовался. Мало того, даже письма к Салтыкову с этими оправданиями, за которое принимался четыре раза, он не закончил. Характерно, что и в отношении тех художественных произведений Тургенева, которые по тем или другим причинам не удовлетворяли его или же содержали уколы по его адресу, он применял ту же систему молчания. Его стихотворение то поводу "Отцов и детей" увидело свет лишь через сорок лет после смерти поэта. О "Дыме" же Некрасов не только не высказался сам, но воспрепятствовал, как мы только что видели, высказаться Писареву. То же самое приходится сказать и об отношении его к последнему роману Тургенева "Новь": Некрасов промолчал о нем, хотя весьма и весьма не одобрял его содержания. В дневнике Пыпина (см. "Современник" 1913 г., No 1) под 15 января 1877 г. рассказывается об одной из, бесед его с больным Некрасовым: "Он (Некрасов) говорил о романе Тургенева. Первая часть понравилась -- выводимые лица нарисованы хорошо; но 2-я часть плоха. Тургенев не достиг свой цели. Если он хотел показать нам, что направление юношей неудовлетворительно, -- он не доказал. Если хотел примирить с ними других -- не успел; если хотел нарисовать объективную картину -- она не удалась. Все-таки люди были крупнее (первые), да и хождение в народ -- недосказано, оно было не так глупо. Вообще скажу, не говорите только приятелям Тургенева, я их не хочу огорчать, -- паскудный роман, -- хотя и до сих пор люблю Тургенева". Удивляться отношению Некрасова к "Нови", разумеется, не приходится, зная, какие чувства любви, восторга, преклонения возбуждало в его душе народническое движение (см. об этом соответствующие главы в нашей книге 1914 г. о Некрасове и нашу же статью "Революционная идея в поэзии Некрасова" в Некрасовском сборнике 1918 г.); тургеневский же взгляд на это движение и его участников был, мягко выражаясь, очень и очень скептический.
VII
Отрицательное суждение о "Нови" не помешало Некрасову в разговоре с Пыпиным сказать, что он продолжает любить Тургенева. Трудно сомневаться в искренности человека умирающего и знающего, что он умирает. Тем не менее есть данные, на основании которых можно предполагать, что если, с одной стороны, с мыслью о Тургеневе в психике Некрасова было ассоциировано представление о все еще любимом друге молодости, то, с другой стороны, эта же мысль рождала в его душе чрезвычайно болезненное чувство. Главным источником этого чувства являлись на столько тяжелые воспоминания об обстоятельствах их разрыва, не столько горечь от обид, причиненных печатными выступлениями Тургенева против него, как поэта и редактора-издателя "Современника", сколько слухи о том, что от Тургенева исходят обвинения его в крайней денежной нечистоплотности. Несколько болезненно реагировал на них Некрасов, об этом можно судить хотя бы по следующему рассказу Панаевой: "Когда Некрасов узнал, что Тургенев взводит на него подобные обвинения, то у него разлилась желчь; он три дня не выходил из дома, никого не принимал и ничего не мог есть и находился в таком возбужденном состоянии, что до изнеможения ходил по кабинету из угла в угол.
Желая успокоить Некрасова, я советовала ему брать пример с покойного Добролюбова или Чернышевского, которые относились к распространяемым о них клеветам с полнейшим презрением.
-- Между ними и нами огромная разница,-- отвечал Некрасов.-- Под их репутацию в частной жизни самый строгий нравственный судья не подпустит иголочки, а под нашу можно бревна подложить. Они в своих нравственных принципах тверды как сталь, а мы, расшатанные люди, не умеем даже в пустяках сдерживать себя. Всем известно что я имею слабость к картам, вот и может показаться правдоподобным, что я проигрываю чужие деньги... Лучше бы он из-за угла убил меня, чем распространять про меня такую позорную небывальщину.
Некрасов весь дрожал, стиснул губы, как бы боясь, чтобы у него не вырвалось стона, и быстро, порывисто зашагал по комнате".
Для характеристики взаимоотношений Тургенева и Некрасова представляется весьма важным разъяснить, в чем именно Тургенев обвинял Некрасова и какие имел основания для своих обвинений. Обвинение, которое имеет в виду Панаева в приведенном рассказе, -- о нем же содержится упоминание и у Н. Успенского (см. его книгу "Из прошлого", М., 1889 г.),-- состояло в том, что Некрасов во время своего пребывания за границей, получив от Тургенева для передачи Герцену 18 тысяч франков, проиграл их в карты, скрыл этот проигрыш от Тургенева, а затем отказался свернуть ему деньги, так как Тургенев не взял с него никакой расписки. Изложенное представляет классический образец тех клеветнических измышлений, которые, увы! в большом количестве распространялись о Некрасове. Опровергнуть это измышление не составляет никакого труда. Отсылая интересующихся к соответствующим страницам воспоминаний Панаевой, (стр. 426--430), ограничимся с своей стороны лишь одним указанием. В 1856--57 гг., когда Некрасов жил за границей, Герцен относился к нему настолько враждебно, что, несмотря на просьбу Тургенева, не согласился даже принять его у себя. Тургенев в это время проживал в Лондоне, куда приехал раньше Некрасова, и находился в самом непосредственном личном контакте с Герценом. Зная все это, невозможно допустить, чтобы Тургенев, вместо того чтобы лично передать деньги Герцену, -- а это для него не составляло бы никакого труда, -- поручил их передать Некрасову, лишенному возможности даже сидеться с Герценом. Мы не сомневаемся, что Тургенев, как он ни был озлоблен против Некрасова, не мог предъявлять к нему обвинений, подобных данному. Вернее всего, что Н. Успенскому, воспоминания которого являются первоисточником этого обвинения, якобы исходившего от Тургенева, просто изменила память, а может быть он сознательно искажал истину. Доказано, что в воспоминаниях Успенского содержимся немало явных измышлений не только о Некрасове, но и о других современных ему писателях {Так, напр., о Толстом рассказывается, что он бил учеников в своей школе (стр. 35--36).}.
Зато едва ли возможно сомневаться в том, что именно Тургенев винил Некрасова в другом очень нечистоплотном деянии -- в (присвоении огаревских денег, т. е. тех денег, которые были получены от продажи имения Огарева, по иску его жены Марьи Львовны, и оказались в руках доверенной Марьи Львовны -- А. "Я. Панаевой. 12 (июня 1870 г. Екатерина Павловна Елисеева, жена соредактора Некрасова по "Современнику" и "Отечественным Запискам", в письме из-за границы, адресованном Е. А. Маркович (Марко-Вовчок), между прочим Писала (цитируемое ниже письмо еще не появлялось в печати): "Кстати о Некрасове. Хотя вы знаете, что я только поклонница его поэтического таланта, а как на человека я смотрю на него как на дюжинного, и некоторые стороны, вы знаете, меня даже отталкивают от него, но все-таки едва ли кому-нибудь приходилось так часто вести борьбу из-за него, как мне. Я терпеть не могу уклоняться (что, разумеется, было бы благоразумнее), когда задевают людей, по-моему, несправедливо. Представьте себе, что я здесь слышу, что одной из главных причин поездки Тургенева в Петербург есть напечатать письмо Некрасова к покойному Герцену относительно Огарева и еще кое-что, обличающее Некрасова и, так сказать, уничтожающее его, и что, дескать, Тургенева умоляли в Петербурге пощадить Некрасова, и он был так велик, что сжалился над русской литературой и обещал помиловать Некрасова {Характерно, что Тургенев, грозивший Некрасову разоблачениями по огаревскому делу, уже в 1860 г. знал, что дело это закончилось примирением сторон, в результате которого Панаева и Шаншиев (ее доверенный по ведению дела) дали обязательство уплатить Огареву 50 (тыс. руб. (см. письмо Н. Обручева к Добролюбову от 7 дек. 1860 г. -- Герцен. "Полное собр. сочин.", т. X, стр. 478). В нашем распоряжении имеются документы (в свое время они будут опубликованы), свидетельствующие о том, что Некрасов, желая помочь своей подруге, взял на себя уплату этих 50 тыс. Огарев, таким образом, в конце концов, получил то, что ему надлежало получить. Отсюда вывод: какой смысл имело грозить разоблачениями в деле, уже совершенно ликвидированном?..}. На это я сказала, что готова повторить и самому г. Тургеневу, что он врет, что никаких писем, которых бы Некрасов не мог опровергуть, когда бы дело поило гласным (путем, он не имеет. В этом я Некрасову верю, Некрасов очень умен для того, чтобы не понять, что в таких вещах истина не только честнее, но и выгоднее. Во-вторых, положим, что Тургенев имеет что-нибудь гибельное для Некрасова: на мой взгляд, хороший человек не будет так поступать даже и не в видах русской литературы, подобные вещи или ставятся открыто, дли их никто не знает; а то ставит себя на пьедестал охранителя русской литературы насчет другого и таким образом, что обвиняемый не имеет никакой возможности защитить себя, что было бы подчас необходимо, так как податливых голов много. Мне кажется (если это правда), что г-н Тургенев не рассчитал, что есть люди, для которых подобный образ действий кажется, по малой (мере, глупым, кто бы не оказать чего хуже".
Комментируя данное письмо, следовало бы изложить сущность пресловутого огаревского дела и выяснить степень и характер участия в нем Некрасова. Мы лишены возможности это сделать, во-первых, (потому, что это потребовало бы очень много места и времени, во-вторых, потому, что далеко не все материалы, относящиеся к огаревскому делу, найдены, изучены и опубликованы {К этому делу относится целый ряд воспоминаний различных лиц, но они так противоречат друг другу, что основываться только на них было бы очень рискованно. Совсем недавно в No 10 "Нового Мира" 1929 г. Як. Черняк попытался осветить огаревское дело по найденным им неопубликованным данным. Однако материалы, имеющие решающее значение (они, надо думать, находятся в деле 2 департамента московского надворного суда), остались и ему, повидимому, неизвестными. К тому же автор статьи не проявил необходимой в освещении этого вопроса осторожности и охарактеризовал роль Некрасова очень односторонне.}, а потому ограничимся лишь указанием на те факты, которые устанавливают, что Тургенев был одним из немногих, находившихся в курсе этого дела. Недаром Некрасов писал ему в 1857 г. из Парижа в Лондон (см. Пыпин, стр. 170): " Ты лучше других можешь знать, что я тут (т. е. в огаревском деле) столько же виноват и причастен, как ты, например. Если вина моя в том, что я не употребил моего влияния, то прежде надо бы знать, имел ли я его -- особенно тогда, когда это дело разрешалось "... Более того, желая лично объясниться с Герценом, считавшим, это он играл в этом деле очень неблаговидную роль, Некрасов в том же письме обратился к Тургеневу со следующей просьбой: " Скажи ему (т. е. Герцену)... если он на десять минут обещает зайти ко мне в гостиницу, то я ни минуты не колеблясь приеду к 11 числу ". Таким образом, Некрасов был совершенно убежден, что десятиминутного разговора с Герценом ему будет совершенно достаточно, чтобы вполне удовлетворительно разъяснить свое поведение "и примириться с Герценом. Исполнил ли Тургенев просьбу Некрасова -- мы не знаем. Несомненно одно -- что Некрасов, с ведома, может быть и по совету Тургенева, приехал в Лондон, чтобы повидаться с Герценом. Есть совершенно определенные указания на то (например, в "Воспоминаниях" Н. А. Огаревой-Гучковой, М. 1903 г., стр. 311--312), что Тургенев проявил значительную настойчивость, убеждая Герцена принять Некрасова. Ему не было никакого смысла действовать таким образом, если бы он не был уверен в том, что свидание Герцена с Некрасовым приведет их примирению, а он мог быть в этом уверен только в том случае, если; в достаточной мере был осведомлен об обстоятельствах дела. Согласившись на роль посредника между Некрасовым и Герценом, Тургенев уже после того, как Некрасов уехал из Лондона, не добившись свидания с Герценом, передал ему требование Герцена погасить старый, относящийся еще к 1846 году долг ему в 3 500 франков. Некрасов в письме от 27 июня 1857 г. ("Письма Кавелина и Тургенева к Герцену" под ред. Драгоманова, Женева, 1892 г... стр. 111--112) напомнил Герцену, что еще в 1850 г. он, Герцен, переслал ему из-за границы записку, которою уплату долга в 3 500 франков переводил с себя на Тургенева. Записка эта дала (Некрасову достаточные основания считать, что он должен теперь уже не Герцену, а Тургеневу; к уплатой же последнему он мог не торопиться, так как с ним у него были постоянные денежные счеты, причем в итоге не Некрасов был должен Тургеневу, а Тургенев состоял Должником Некрасова. Герцену пришлось сознаться (см. его письмо к Некрасову от 10 июля 1857 г.), что о данной им записке он " совсем забыл ", иными словами, что претензия, предъявленная им Некрасову, который к тому же поспешил переслать ему деньги, оказалась совершенно неосновательной. С тем большей энергией он настаивал на втором своем обвинении, формулируя его следующим образом: "причина, почему я отказал себе в удовольствии вас видеть -- единственно участие ваше в известном деле о "требовании с Огарева денежных сумм, которые должны были быть переведены и потом, вероятно, по забывчивости, не были пересланы, не были даже возвращены Огареву".