Почти одновременно с письмом Некрасову Герцен написал и Тургеневу (от 20 июля 1857 г.). (Явно искажая смысл того, что писал ему Некрасов по поводу долга в 3 500 франков, он заявлял здесь Тургеневу: "Некрасов обвиняет тебя в той, что ты не объяснил мне, что считал дело это (о 3 500 фр.) конченным со мною и что ты мне их отдашь из своего долга Некрасову; я совсем забыл о записке, которую тебе дал. Вот тебе, впрочем, вполне заслуженная награда за дружбу с негодяями" {Некрасов на самом деле писал Герцену следующее: "Тургенев передал ему расписку, данную мною вам в 1846 году, и я увидел, что дело это, которое я считал конченным относительно вас, не кончено и, быть может, служит одною из причин неудовольствия вашего против меня. Вот мое объяснение. Я не делал с вами своевременного расчета частью по затруднению сношений с вами, а главное -- по беспечности, в которой признаю себя виноватым перед вами". Как видит читатель из этого отрывка, Некрасов не только не обвинял Тургенева, но и взял всю вину на себя. В письме этом также не содержится ни слова о том, что Герцену отдаст деньги Тургенев из своего долга Некрасову.}.

Некрасову очень нетрудно было разъяснить Тургеневу, что Герцен переиначил смысл его письма в части, касающейся Тургенева, и он с таким успехом выполнил это (см. у Пыпина его письмо к Тургеневу от 20 июля 1857 г. ), что Тургенев в ответном письме из Куртавнеля (от 24 августа) успокаивал {взволнованного Некрасова прямо-таки в трогательных выражениях: "Я никогда не думал тебя подозревать, а приписал все это недоразумению (которое признаться меня несколько взволновало) и твоей небрежности. Уверяю тебя, что эта, как ты -говоришь, история не произвела на меня никакого действия, я так же люблю "тебя, как любил прежде -- стало быть думать об этом больше не стоит... Не сомневайся во мне, как я в тебе не сомневаюсь "... Эти слова, как видит читатель, свидетельствуют о том, что в разгар тягостнейшего конфликта Некрасова с Герценом из-за огаревского дела Тургенев, хорошо осведомленный в обстоятельствах этого дела, заверял Некрасова в любви, доверии и полнейшем уважении с своей стороны.

Нет надобности доказывать, что в вопросе о долге в 3 500 фр. и вызванной им переписке Некрасов был безусловно прав, а Герцен не менее безусловно неправ. Об этом с достаточной ясностью говорят и письма Герцена и письма Некрасова к. этому (последнему (см. у Пыпина письмо, приложенное к письму к Тургеневу от 20 июля с обращением "М. Г. Александр Иванович" и письмо от 26 июля с обращением "М. Г." {При опубликовании этого письма в "Русской Мысли" адресатом его ошибочно назван был Огарев.}, "Русская Мысль" 1902 г., No 1).

По главному же пункту герценовских обвинений, по вопросу о роли Некрасова в огаревском деле, Некрасов, не добившись личного свидания с Герценом, решился вовсе не отвечать Герцену. Вот знаменательные слова его из последнего (от 26 июля) письма к Герцену): " что же касается до причины вашего недовольства против меня, то могу ли, нет ли оправдаться в этом деле -- перед вами оправдываться я не считаю удобным. Думайте, что Вам угодно ".

Итак, в июне 1857 года Некрасов добивался десятиминутного разговора с Герценом, будучи убежден, что этого разговора будет достаточно, чтобы объясниться и оправдаться до конца, а в июле он категорически отказывается оправдываться. Чем можно объяснить столь резкую перемену в его образе действий? Возможно, прежде всего, предположить, что Некрасов чувствовал себя глубоко оскорбленным тем, что Герцен не принял его, и считал, что дальнейшие объяснения между ним и Герценом будут для него унизительны. Однако главный мотив, определивший поведение Некрасова, был, думается, иным. Некрасов не хотел давать в руки столь враждебно относящегося к нему человека, как Герцен, документ, устанавливающий виновность в огаревском деле третьего лица. Читатель заметил, что в цитированном выше письме Некрасова к Тургеневу 1857 г. (см. Пыпин, стр. 170), на ряду с утверждением, что он, Некрасов, "тут столько же виноват и причастен, сколько Тургенев, например", хотя и содержался намек на виновность третьего лица, но намек этот был сильно завуалирован, в частности Некрасов не назвал того имени, которое имел в виду.

Это обстоятельство Нельзя не признать чрезвычайно характерным: даже в письме к своему ближайшему другу Некрасов избегает ставить точку над "и", т. е. не называет имени... Тургенев, конечно, знал и со слов самого Некрасова и со слов других, так или иначе прикосновенных к огаревскому делу, что Некрасов имел в данном случае в виду не кого иного, как свою подругу -- А. Я. Панаеву {В сохранившемся в архиве III отделения перлюстрованном отрывке из письма Некрасова к Панаевой по огаревскому делу он совершенно определенно говорит об ее виновности.

"Довольно того, -- читаем мы здесь, -- что я до сих пор прикрываю тебя в ужасном деле по продаже имения Огарева. Будь покойна: этот грех я навсегда принял на себя, и конечно, говоря столько лет, что сам запутался каким-то непонятным образом (если бы кто в упор спросил: "каким же именно?" -- я не сумел бы ответить по неведению всего дела в его подробностях), никогда не выверну прежних слов своих наизнанку и не выдам тебя. Твоя честь была для меня дороже своей, и так будет не взирая на настоящее. С этим клеймом я умру... А чем ты платишь мне за такую, -- знаю сам, -- страшную жертву?"

В литературе о Некрасове высказаны различные оценки этого письма. М. Лемке видит в нем проявление рыцарственной готовности Некрасова заградить собою любимую женщину (т. VII "Сочинений" Герцена). Чуковский держится совершенно иного взгляда (см. его брошюру "Жена поэта"). Во всяком случае, приведенные строки являются очень важным материалом для освещения огаревского дела.}. Не этим ли объясняется, что как раз в это время Тургенев отзывался о ней с особой враждебностью, рисуя ее злым гением Некрасова? Так в письме его к Анненкову от 27 июня 1857 г. ("Наша Старина", 1916 г., No 1) говорится, между прочим, следующее: "Я из Англии вместе с Некрасовым вернулся в Париж, а оттуда проводил его и г-жу Панаеву до Берлина: он возвращается в Россию -- и, вероятно, теперь уже в Петербурге. Он очень несчастный человек: он все еще влюблен в эту грубую и гадкую бабу -- и она непременно сведет его с ума".

Повторяем, мы далеки от мысли разъяснять сущность огаревского дела и степень замешанности в ном Некрасова. Для нас важно было доказать одно, -- и, думается, мы это доказали, -- что Тургенев, будучи в достаточной (мере знакам с этим злосчастным делом, считал возможным в момент наибольшего его обострения не только продолжать дружеские отношения с Некрасовым, но и заверять его в своих безусловных доверии и уважении ("не сомневайся во мне, как я в тебе не сомневаюсь").

Но вот проходит несколько лет, и положение резко меняется. В 1857 г., когда Герцен, в пылу раздражения, грозился, что свое письмо к Некрасову по огаревскому делу напечатает в "Колоколе" (см. письмо его к Тургеневу от 20 июля 1857 г.), Тургенев восстал против этого намерения, утверждая, что это значило бы "бить то своим". В 1860 году (см. письмо Тургенева к Герцену ют 24 октября 1860 г.) он горячо благодарит Герцена за печатное обличение Некрасова та (страницах того же "Колокола", имея в виду известную тираду из статьи "Лишние люди и желчевики" о литературном ruffiano {Т. е. своднике.}, этом "барышнике, отдающем в рост свои слезы о народном страдании", этом "промышленнике, делающем из сочувствия к пролетарию оброчную статью", этом "гонителе неправды, сзывающем позор и проклятия на современный срам и запустение и в то же время запирающем в свою шкатулку деньги, явно наворованные у друзей своих". Так как последние слова обрисовывали роль Некрасова в огаревском деле, как юна представлялась Герцену, то одобрение Тургенева значило в данном случае, что он целиком и полностью воспринял точку зрения Герцена на этот вопрос.