Как уже было сказано выше, Кони стал в такие отношения с Некрасовым, при которых мог влиять на него не только как на писателя, но и как на человека. Суммируя то, что известно о первых годах жизни Некрасова в Петербурге, приходится заключить, что он весьма и весьма нуждался в таком влиянии. Отчаянная борьба за существование, познакомившая его с переживаниями человека, которому, в самом буквальном смысле этого слова, нечего есть и негде преклонить голову, вынуждала его нередко на такие поступки, которые >не вполне были согласны с требованиями "строгой морали" выражение из стих. "Нравственный человек"). Известен рассказ самого Некрасова о том, как, приходя в ресторан на Морской, "где дозволяли читать газеты, хотя бы ничего не спросил себе", он брал "для виду" газету, пододвигал себе тарелку с хлебом и ел... Ел, рискуя, что его поймают с поличным и "повлекут торжественно в квартал"... Неудивительно после этого, что он впоследствии с таким трогательным сочувствием сумел воспеть изголодавшегося "вора", укравшего калач с лотка уличного торговца. Голод обрекал Некрасова и на другое. Не далее как три года тому назад вдова младшего брата поэта, Наталья Павловна Некрасова, сообщила пишущему эти строки, что неоднократно слыхала от своего мужа о том, что Некрасову в особенно тяжкие моменты его петербургского житья-бытья приходилось просить подаяния. Пусть это легенда, но как "дыму без огня не бывает", так и в основу большинства легенд ложатся обычно какие-то фактические данные. Можно сомневаться в том, что Некрасов нищенствовал на улицах, но вполне допустимо (Предположить, что мучительное чувство голода нередко заставляло его посещать те дома, где была надежда подкормиться хотя бы ценою унижения. Характерна в этом отношении нижеследующая страница, посвященная Некрасову в воспоминаниях артистки А. И. Шуберт:
"Некрасову тогда плохо приходилось... Мне горько и стыдно вспомнить, что мы с маменькой прозвали его "несчастным".
-- Кто там пришел? -- бывало спросит маменька.-- Несчастный? -- И потом обратится к нему:
-- Небось, есть хотите?
-- Позвольте.
-- Акулина, подай ему, что от обеда осталось. Особенно жалким выглядел Некрасов в холодное время.
Очень бледен, одет плохо, все как-то дрожал и пожимался. Руки у него были голые, красные, белья не было видно, но шею обертывал он красным вязаным шарфом, очень изорванным.
Раз я имела нахальство спросить его:
-- Вы зачем такой рваный шарф надели?
Он окинул меня сердитым взглядом и резко ответил: