Но это горе еще отвратимо. Гордость возстаетъ противъ такого рѣшенія. Онъ не будетъ слушать ея голоса. Смирись, гордецъ, признай свою вину, проси пощады. Рѣшившись на это, онъ нѣсколько успокоился; но его угрызенія пробудились съ новою силою при видѣ платка, котораго онъ до-сихъ-поръ не замѣчалъ на полу. Поднявъ его, онъ вздрогнулъ, какъ уязвленный змѣею. Онъ зналъ, чей это платокъ, чьею кровью онъ смоченъ. Вотъ и его вензель, вышитый ея рукою!
И возстало новое видѣніе, грознѣе, мучительнѣе перваго. Туманная заря тускло освѣщаетъ двухъ людей, которые дерутся на шпагахъ. Ихъ секунданты безпокойно слѣдятъ за каждымъ ударомъ, радуясь каждому отраженному нападенію, надѣясь, что легкая рана окончитъ бой. Но не того хочетъ одинъ изъ дерущихся, мрачный, дышащій только мщеніемъ. Онъ сдѣлалъ ложный ударъ -- соперникъ обманулся, открылъ себя, и шпага до эфеса погрузилась въ его грудь. Онъ упалъ; хотѣлъ что-то сказать и не могъ; онъ только обратилъ умоляющій, кроткій взглядъ на своего убійцу; но убійца съ мстительнымъ торжествомъ смотрѣлъ на умирающаго противника, спокойно отирая дымящуюся кровью шпагу. Потомъ онъ вырвалъ листокъ изъ своей записной книжки, начертилъ на немъ карандашомъ нѣсколько словъ и, завернувъ записку въ окровавленный платокъ, отправилъ эту посылку своей женѣ; а между-тѣмъ раненный умеръ; разошлись свидѣтели дуэли.
Говорятъ о наказаніяхъ преступникамъ. Чѣмъ же наказать такого преступника? Всякая казнь мала ему. А люди прощаютъ его! О, какъ пахнетъ кровью этотъ платокъ! Прочь, прочь платокъ!
А это что такое? Письмо и чашка. Уже-ли это также обвинители убійцы? Въ чашкѣ былъ опіумъ. Она отравилась этимъ ядомъ -- неуже-ли изъ этой чашки? Письмо адресовано къ нему: на адресѣ ея почеркъ. Печать цѣла. Онъ ломаетъ ее, начинаетъ читать. Голова его кружится; листъ надаетъ изъ его рукъ. Опомнившись, онъ пожелалъ смерти. "Нѣтъ, еще рано: мой долгъ еще не исполненъ; мнѣ нужно прежде совершить его". Онъ началъ перечитывать письмо.
"Простите, простите навѣки, сэръ Вальтеръ. Не жалѣйте обо мнѣ: когда вы будете читать эти слова, всякое состраданіе будетъ уже напрасно. Я выпила ядъ, чувствую, что вѣчный сонъ одолѣваетъ мною. Невыносимая скорбь заставила меня искать смерти. Умираю, молясь о томъ, чтобъ этотъ поступокъ былъ прощенъ мнѣ, чтобъ прощены были и вы. Да будутъ услышаны мои мольбы! Въ послѣднюю минуту не упрекаю васъ; пусть я одна буду виновна въ своей смерти. Не въ упрекъ вамъ говорю и то, что ваши подозрѣнія были несправедливы. Но вы должны знать истину, чтобъ ваше заблужденіе не погубило и сына, какъ погубило мать. Я была вѣрна вамъ, сэръ Вальтеръ; не только дѣломъ, ни одной мыслью не измѣняла вамъ жена. Я любила васъ, несмотря на вашу оскорбительную подозрительность, несмотря на вашу жестокость. Совѣсть моя чиста отъ безчестія, которымъ было бы опозорено ваше имя. Но были у меня недостатки, которые казались мнѣ простительны и которыхъ не оправдываю теперь, при дверяхъ гроба, потому-что они привели меня къ нему. Прежде они казались мнѣ ничтожны; теперь я смотрю на нихъ иначе, и жалѣю отъ глубины души, что такъ поздно поняла ихъ важность. Я была капризна, я слишкомъ полагалась на свое могущество, я любила блистать; я слушала лесть, которую презирала, которая была мнѣ скучна. Мои вкусы сходны были съ вашими, но я не показывала видъ, что люблю общество, потому-что мнѣ хотѣлось заставить васъ повиноваться мнѣ, жертвовать вашими привычками моему желанію. Я была избалована воспитаніемъ; я думала, что мужчина долженъ быть рабомъ жены-красавицы, долженъ покоряться всѣмъ ея прихотямъ, вести образъ жизни, какой велитъ ему вести она. Не оправдываюсь тѣмъ, что не знала вашего характера. Я надѣялась на твою любовь ко мнѣ, на силу своей красоты, я не предвидѣла опасностей. Увидѣвъ опасность, я не хотѣла сознаться, что ошибалась, не хотѣла обнаружить этого передъ тобою. Такъ возникъ между нами раздоръ, и ошибки мои стали причиною неисправимыхъ бѣдъ. О, пусть моя судьба послужитъ урокомъ для другихъ! Но меня можно извинить тѣмъ, что я не понимала всей опасности несогласія, основаннаго на такихъ ничтожныхъ поводахъ. Я думала, что твое огорченіе -- минутное неудовольствіе; что, примирившись, ты съ новою силою полюбишь меня. Но часъ примиренія не приходилъ; въ твоемъ сердцѣ пробудились неисцѣлимыя подозрѣнія.
"Извиняя себя, я должна извинять и другихъ. Не хочу растравлять твоей раны; но истина требуетъ очистить отъ подозрѣній память того, кто былъ истиннымъ другомъ твоимъ и моимъ, но особенно твоимъ, сэръ Вальтеръ. Онъ всегда старался объяснить мнѣ твои прекрасныя качества, защищалъ, если я въ чемъ-нибудь обвиняла тебя. Онъ не колеблясь указывалъ мнѣ мои ошибки, говорилъ, какой вредъ могутъ принести онѣ. Онъ всегда старался примирить насъ, и жертвовалъ собою для нашего сближенія, зная, какой опасности подвергаетъ его твоя подозрительность.
"Не буду припоминать ужасныхъ обстоятельствъ, бывшихъ причиною нашего окончательнаго разрыва. Я знаю, что ты былъ увлеченъ страстью и ревностью; я знаю, что ты горько раскаявался въ своемъ поступкѣ: размышленіе убѣдило меня въ томъ, и сама я тутъ въ первый разъ почувствовала всю пагубность моего безразсудства. Я рѣшилась возстановить себя въ твоемъ мнѣніи полнымъ сознаніемъ всѣхъ своихъ ошибокъ, просить твоего состраданія и прощенія. Я послала за сэромъ Джильбертомъ де-Монфише, чтобъ онъ далъ мнѣ совѣтъ, какъ лучше исполнить это намѣреніе. И въ этомъ опять я поступила безразсудно; но еслибъ волненіе не лишило меня возможности разсуждать, я не назначила бы ему тайнаго свиданія. Потомъ я узнала, что моя горничная, Элиса Эггсъ, измѣнила мнѣ -- да проститъ ей Богъ! Едва сэръ Джильбертъ, выслушавъ мой планъ, сказалъ, что вполнѣ одобряетъ его, что я должна какъ-можно-скорѣе и откровеннѣе исполнить свое доброе намѣреніе, какъ явился ты. О, страшная сцена! Бѣшенство владѣло тобою. Я усиливалась разсказать тебѣ все, что пишу теперь. Ты не слушалъ меня. Я обняла твои колѣни -- ты оттолкнулъ меня. Только кровь, его кровь могла утолить твою ярость! О, горе! о, горе намъ всѣмъ!
"Оставшись одна, я долго не могла опомниться. Мнѣ казалось, что я видѣла ужасный, невозможный сонъ. Страшная истина была однако несомнѣнна. Напрасно посылала я къ тебѣ письма. Я сама пошла въ твою комнату -- и была отвергнута, жестоко, грубо отвергнута. Но я готова была перенесть всѣ оскорбленія, чтобъ предупредить роковое бѣдствіе. Оно совершилось, совершилось быстрѣе, нежели ждала я. Не упрекаю тебя; но еслибъ ты зналъ, что дѣлаешь, ты не сдѣлалъ бы этого. О, какая жестокая записка! о, какою чистою кровью омоченъ твой платокъ!"
Онъ остановился. Холодный потъ выступилъ на его лицѣ. Болѣзненныя судороги стѣснили его сердце. Онъ всталъ, поднялъ платокъ и чашку и долго, неподвижными глазами, смотрѣлъ на нихъ. Наконецъ снова сѣлъ, чтобъ дочитать письмо.
"Страшно измѣнилась я въ эти полчаса, съ той минуты, какъ начала письмо. Ядъ дѣйствуетъ. Но пока не затмились мои чувства, заклинаю тебя, Вальтеръ, всѣмъ, что тебѣ свято, не покидать нашего младенца: онъ твой сынъ. Будь же ему отцомъ. Это послѣдняя просьба жены, умирающей невинно и прощающей тебѣ все. Мой бѣдный сынъ не будетъ знать любви и ласки матери -- пусть знаетъ хотя любовь отца. Да будетъ онъ утѣшеніемъ тебѣ, Вальтеръ! Научи его съ любовью вспоминать обо мнѣ. И когда прійдетъ время, да будетъ суждено ему насладиться счастьемъ согласной семейной жизни, счастьемъ, котораго лишены были мы съ тобою, Вальтеръ. Благословляю его, благословляю тебя!"