-- Нет, -- возразил со смехом Брантом, -- я не боюсь признаться, что кубок, о котором говорит этот бездельник меня немного позабавил, хотя по соображениям благопристойности я должен противиться, чтобы его приносили в настоящем случае.
-- Благопристойность! -- повторил с насмешкой Шико. -- Это слово великолепно звучит в устах аббата де Брантома. Ха! Ха! Ха! Которую из трех наград желаете вы иметь, приятель? Песню, поцелуй или кубок?
-- Песню, дружище, -- отвечал Генрих, -- и чтобы она была подправлена остротами, иначе ты не получишь меду из рук Самсона.
-- Остротами? -- повторил Шико с комической гримасой. -- Мои слова будут острее самого перца.
И с видом импровизатора Шико начал свою песню.
-- Большое тебе спасибо, -- сказал Генрих, когда шут остановился, скорее для того чтобы перевести дух, чем от невозможности продолжать свою затею, -- ты достойно заслужил свой кубок меда, хотя бы уже за одно то, что отдал в своей песне справедливость Эклермонде, которая, как ты верно выразился, затмевает всех. Но, именем Богородицы, господа, не надо забывать Бахуса ради Аполлона. Самсон, подай лучшего кипрского, я предложу тост.
Все стаканы были подняты кверху, все глаза устремлены на короля.
-- За здоровье той, которая соединяет в себе все совершенства своего пола! -- произнес Генрих, опорожняя стакан. -- За здоровье прекрасной Эклермонды.
-- За здоровье прекрасной Эклермонды! -- повторил каждый гость, чокаясь со своим соседом.
Среди суматохи, произведенной этим тостом, Кричтон вошел в залу. На минуту взгляд его встретился со взглядом Эклермонды, и как ни был быстр этот взгляд, он наполнил их сердца целым роем горестных и страстных ощущений. Между тем Кричтон занял назначенное для него место рядом с Маргаритой Валуа, в то время как разговор продолжался своим чередом.