Как только барон Росни отошел от Генриха Наваррского, к нему приблизился Флоран Кретьен и, взяв его руку, с жаром прижал к губам.
Когда король отнял руку, он увидел, что она была смочена слезами старика.
-- Этого не должно быть, дорогой мой друг, -- сказал он. -- Слезы в ваших глазах для меня слишком сильный упрек, чтобы я мог их перенести спокойно. Лучше делайте мне самые суровые выговоры, но только не употребляйте этого оружия, против которого у меня нет кирасы. Что вы хотите от меня?
-- Разве ваше великодушное сердце не говорит вам этого? -- отвечал проповедник. - Разве не говорит вам оно, что ваша жизнь, драгоценная сама по себе, имеет неизмеримую цену для всех членов нашей святой церкви, которые видят в вас нового Маккавея, что вы не можете безрассудно рисковать ею, не отклоняясь от пути, предначертанного вам Царем царей? Ваш верный слуга, барон Росни, сказал правду, утверждая, что от вашей безопасности зависит судьба истинной церкви Христовой. Мои слезы были пролиты не напрасно, если они помогут отвратить вас от увлечения тщеславием и призвать вас к выполнению вашей благородной задачи. Пусть лучше я буду плакать, чем ваши враги -- радоваться. Пусть лучше один человек тайно краснеет, чем целое королевство стыдится слабости своего монарха. Не уступайте внушениям князя тьмы. Вы - наша стража, наша опора! Подумайте, прежде чем оставлять наше, и без того немногочисленное, стадо на потребу этим хищным волкам.
- Будьте спокойны, друг мой, - отвечал Генрих, - я не хочу рисковать моей безопасностью, точно так же как и безопасностью церкви, интересы которой я защищаю и за которую я поднял оружие. Не просто любопытство влечет меня на этот турнир, но я даю вам мое королевское слою, что не буду бесполезно рисковать своей жизнью и безопасностью. А теперь, -- продолжал он с улыбкой, -- я от всего сердца благодарю вас за ваши добрые советы, которые, как вы знаете, редко приятны для слуха королей. Но я не могу долго разговаривать с вами, поэтому перейдем прямо к тому, что вас сюда привело. Скажите, чем я могу быть вам полезен?
-- Я прошу помощи вашего величества, но не для себя, а для одной особы, которая вас лично должна интересовать. Знаете ли вы, государь, что сестра принца Конде в настоящую минуту находится во власти кровожадной французской Иезавели, Екатерины Медичи? Я пришел просить вас избавить ее от угнетения и преследований. Если вы решитесь подвергнуться опасности, то пусть это будет, по крайней мере, лишь для того, чтобы освободить принцессу вашей королевской крови.
-- Если это так, как вы говорите, друг мой, -- отвечал Генрих, -- то я немедленно готов исполнить вашу просьбу, хотя бы для этого мне пришлось похитить принцессу из самого Лувра с моей горстью людей. Но вы, должно быть, ошиблись или были обмануты. У нашего кузена Конде нет никакой сестры при французском дворе.
-- Принц считает ее давно уже умершей, государь, и действительно, требовалось чудо, -- чтобы спасти ее от оружия свирепых амалекитян, напавших на Людовика во время его бегства в Ла-Рошель. Вы в этом убедитесь, когда я расскажу вам историю одной из служанок королевы-матери, недавно обращенной в нашу веру.
-- Ваши сведения исходят из подозрительного источника, -- заметил король с недоверчивой улыбкой. -- Прислужницы Екатерины так же вероломны, как и дочери филистимлян, я знаю их уже давно. Ваша новообращенная может быть Далилой, а ее история -- выдумкой. Наш дядя, Людовик Бурбон, действительно часто говорил нам о несчастной судьбе его дочери, которой он лишился в горах близ Сансерра, но он был вполне уверен в ее смерти.
-- Поверьте мне, государь, она жива, -- возразил Кретьен.