-- Онъ умеръ,-- просто сказала Клодія, продолжая прижимать ребенка къ груди.
Ему представилось сначала, что она говоритъ о ребенкѣ Акціи, и ему захотѣлось, чтобы вмѣсто матери умеръ этотъ ребенокъ,
-- Тоже умеръ!-- воскликнулъ онъ.
-- Да,-- отвѣчала Клодія такимъ тономъ, какъ будто хотѣла сказать: во всякомъ случаѣ смерть одинакова и для рабовъ и для господъ.
Въ его голосѣ было что-то такое, что заставило его попристальнѣе вглядѣться въ лицо ребенка. Тоненькія ручки были синеватаго цвѣта и уже не хватали пальцы матери.
Если Клодія разсчитывала этимъ зрѣлищемъ подогрѣть его чувство, то она скоро поняла, что это ей не удалось. Любилъ ли онъ когда-нибудь и что-нибудь?
Ей было стыдно отъ сознанія, что она продолжаетъ еще любить его, но тѣмъ не менѣе это было такъ.
-- Я ходила въ храмъ.-- продолжала она,-- и клала дитя подъ Волчицу. И все-таки ребенокъ не выздоровѣлъ.
Она подняла наконецъ глаза и съ любопытствомъ, какимъ-то страннымъ голосомъ спросила:
-- Нельзя ли мнѣ кормить другого?