Фавстула часто сидѣла на опушкѣ лѣса и смотрѣла, какъ трудятся крестьяне. Они работали большими толпами, женщины и мужчины вмѣстѣ. Одежда женщинъ была очень красива, гораздо красивѣе, чѣмъ ея собственная. Она знала, какъ тяжела и трудна была ихъ жизнь, и тѣмъ не менѣе видъ у нихъ былъ довольный. Они пѣли и смѣялись, кося твердые стебли цвѣтка смерти.
По временамъ, когда группа женщинъ подходила къ ней слиткомъ близко, она улыбалась, когда кто-нибудь изъ нихъ, поднявъ голову, встрѣчалъ взглядъ ея большихъ черныхъ глазъ. Онѣ, въ свою очередь, улыбались ей и дѣлали ей поклонъ, въ которомъ чувствовалась не рабская покорность -- жители Лаціума никогда не были рабами сильныхъ міра сего,-- а привѣтливость и почтеніе.
Однажды недалеко отъ нея работала крестьянка, у которой на рукахъ былъ маленькій ребенокъ. Мать старалась занимать его и въ то же время продолжала свою работу. Но ребенокъ капризничалъ, и мать была въ затрудненіи.
-- Не заболѣлъ ли онъ?-- тихо спросила Фавстула, сдѣлавъ знакъ женщинѣ подойти къ ней ближе.
-- Да. Болотная лихорадка...
-- Развѣ тебѣ нельзя остаться дома и ходить за нимъ?
-- Нѣтъ, нельзя. Отецъ и я должны работать. И въ домѣ некому ходить за нимъ. Онъ не долго протянетъ и скоро умретъ.
-- У тебя есть еще дѣти?
-- Нѣтъ. Только этотъ. Я была долто замужемъ, пока онъ не родился. И больше у меня не будетъ. Но все-таки я мать, у меня хоть былъ ребенокъ. Если онъ умретъ, все-таки я останусь его матерью. Господь возьметъ его, но оставитъ мнѣ это. Къ тому же мы бѣдны. Бѣдны, какъ пустая устричная скорлупа.
Фавстула поняла, что эта женщина христіанка: она говорила о Богѣ въ единственномъ числѣ. Ей стало жаль ее, хотя она видѣла, что и она возбуждаетъ жалость къ крестьянкѣ.