Затѣмъ они раздѣлились на два отряда, каждый подъ предводительствомъ того ланисты, который ихъ обучалъ. Здѣсь были тяжело-вооруженные мирмиллоны, легко вооруженные секуторы и наконецъ ретіаріи, съ своими сѣтями, открытыми кинжалами и трезубцами. Настала короткая, тяжелая пауза, и вдругъ съ шумомъ и стукомъ оружія обѣ партіи бросились другъ на друга. Крики сражающихся перемѣшались со стонами раненыхъ и умирающихъ. На аренѣ поднялась сильная пыль, сквозь которую едва видно было солнце. Лица зрителей стали возбужденнѣе и свирѣпѣе, чѣмъ у самихъ сражающихся. По адресу тѣхъ, кто старался избѣгнуть смерти, неслись брань и угрозы. Человѣческая природа исчезла, и въ циркѣ осталось восемьдесятъ тысячъ звѣрей.
Едва успѣли стихнуть волчьи крики и визготня, которую можно услышать лишь у гіенъ, какъ на срединѣ арены появился герольдъ и объявилъ зрителямъ, что игры эти -- дѣло религіозное и потому онѣ должны кончиться религіознымъ актомъ. Одинъ изъ государственныхъ преступниковъ, оскорбившій наиболѣе священные устои государства, долженъ публично искупить свою вину передъ религіей. Всѣмъ извѣстно, что благосостояніе Рима неразрывно связано съ нерушимой охраной Палладіума, которое довѣрено дѣвамъ, посвящающимъ себя служенію богинѣ Вестѣ. Нѣтъ преступника болѣе страшнаго, чѣмъ тотъ, кто рѣшится совратить одну изъ нихъ. Человѣкъ, который появится передъ вами, уличенъ въ этомъ преступленіи и пусть онъ узнаетъ, какъ Римъ мститъ за своихъ оскорбленныхъ боговъ. Этотъ человѣкъ рожденъ и воспитанъ въ Римѣ, но онъ недостоинъ такой родины. Служа въ легіонахъ, онъ обезчестилъ оружіе, которое онъ носитъ, отказавшись почтить императорскія знамена. Этотъ же человѣкъ пытался совратить весталку, сманить ее отъ священнаго алтаря Весты къ себѣ. За это полагается смертная казнь посредствомъ бичеванія, и онъ долженъ умереть здѣсь, гдѣ весь Римъ можетъ видѣть, какъ наказуется оскорбленіе его величія.
XXXVIII.
Если это было дѣломъ рукъ Апроніана, то онъ хорошо выбралъ моментъ: циркъ опьянѣлъ уже отъ крови и готовъ былъ погрузиться въ нее еще глубже. Всѣ были возбуждены, никто ни о чемъ не спрашивалъ. Объявленіе было сдѣлано отъ имени закона, и никому не приходило въ голову спросить, законна ли эта казнь въ такомъ мѣстѣ. Разгорѣлся патріотизмъ, и даже тѣ, кому не было никакого дѣла до Весты, вдругъ воспламенились за Римъ, для котораго они во всю свою жизнь ничего не сдѣлали.
Не было даже извѣстно, къ какой религіи принадлежалъ осужденный, хотя тотъ фактъ, что онъ отказался почтить языческія знамена, указывалъ, что онъ не принадлежалъ къ числу поклонниковъ боговъ.
Едва ли одинъ человѣкъ изъ пятидесяти могъ разслышать то, о чемъ говорилъ глашатай. Тѣмъ не менѣе его слова передавались изъ устъ въ уста, и черезъ нѣсколько минутъ всѣ знали, что этого человѣка должны засѣчь до смерти за попытку совратить весталку. Неизвѣстно, откуда стало извѣстно и его родовое имя -- Ацилій Глабрій, и то, что осужденный -- центуріонъ императорскихъ легіоновъ.
Фавстула слышала, какъ прошептала это имя Лоллія. Почти въ то же время объ этомъ Тацита довольно громко сказала Клавдіи, которая, повидимому, знала все ранѣе. Она узнала плѣнника, пока Фавстула разговаривала съ своими родными и за дальностью разстоянія не могла различить центральную фигуру въ толпѣ.
Теперь Фавстула узнала его. Она не дрожала, но ей казалось, что тѣло ея уже умерло. Одной рукой, которая была бѣлѣе и холоднѣе мрамора, она впилась въ мраморную ручку своего сидѣнія, другая безпомощно лежала на колѣняхъ.
Прошелъ новый слухъ: говорили, что осужденный христіанинъ. Брань и проклятія сыпались на него потокомъ.
Съ осужденнаго сняли его военные доспѣхи, и палачи, вооружившись бичами, приготовились къ своему дѣлу. Она видѣла, какъ онъ перекрестился. Цѣлая буря ругательствъ понеслась со всѣхъ сторонъ при видѣ этого ненавистнаго знаменія.