-- Я боялась говорить объ этомъ раньше. Я знала, что ты хочешь принять христіанство. Но я рѣшила поговорить объ этомъ, когда ты будешь поправляться.
Она подсѣла къ больной и стала говорить ей о Богѣ и человѣкѣ, о Христѣ, о настоящей и будущей жизни.
И, говоря о христіанскомъ всепрощеніи и любви, Меланія тихо опустилась на колѣни подлѣ Клодіи и покрыла ее поцѣлуями.
-- Домина! Домина! Что ты дѣлаешь!-- закричала Клодія, стараясь оттолкнуть ее отъ себя.
-- Ничего. Мы пойдемъ вмѣстѣ къ Господу. Онъ соединилъ насъ здѣсь, чтобы мы вмѣстѣ пали къ стопамъ Его. Онъ не обратитъ вниманія на наши оспины,-- продолжала она, звонко, по-дѣтски засмѣявшись.-- Онъ излечитъ ихъ. Мы будемъ зеркаломъ другъ для друга. Если мой видъ будетъ гнусенъ, то и ты должна примириться съ своимъ.
-- Неужели у меня такой безобразный видъ?-- смѣясь спросила Клодія.
-- Да, довольно безобразный.
Вся красота Клодіи пропала, но для Меланіи она только вошла внутрь.
Вмѣсто доктора при больныхъ былъ священникъ Домній. Онъ дважды въ день навѣщалъ флигель, но Меланія не позволяла ему входить въ него. Флигель этотъ лежалъ ниже, чѣмъ главное зданіе и представлялъ собою остатокъ первоначальной виллы, которую при Неронѣ построилъ Ацилій Глабрій. Входъ въ него былъ изъ особаго садика, окруженнаго высокой стѣной. За нѣсколько лѣтъ до обращенія Константина флигель служилъ чѣмъ-то въ родѣ женскаго монастыря, гдѣ жила бабка Ацилія Глабрія съ нѣсколькими женщинами, посвятившими себя молитвѣ.
Въ этотъ садикъ приносилось все, что нужно было для Меланіи и ея паціентки, и оставлялось у дверей. У дверей долженъ былъ останавливаться и Домній, сообщавшій всѣ новости и получавшій отъ нея распоряженіе. Здѣсь же онъ оставлялъ и свои лекарства, которыя онъ приготовлялъ, имѣя кое-какія свѣдѣнія въ медицинѣ.