- Да, друг... ты сильно изменился! И глаза у тебя новые: равнодушные. Твоя улыбка нехороша: она презрительна и брезглива. Боже мой, как скоро исчезает в людях все юное и ценное!
Я усмехнулся и сказал:
- Знаешь, Евгений Васильевич, ведь и ты не помолодел... право, нет.
- Я? О, я стал хуже тебя в сто раз... я умер... я не живу, я - труп...
Его лицо выразило такое страдание, что я был слегка испуган. Надо заметить, что перед приездом Можайского я по ночам читал рождественские рассказы Ч. Диккенса и очерки Эдгара По. Внезапный приезд моего приятеля, его болезненный вид, бледное лицо и странные слова: "Я умер, я не живу", - навели меня на, так сказать, "святочную мысль": "А что, если мой приятель действительно умер, а ко мне с визитом явился призрак? Брр! какой ужас! Во всяком случае, дадим призраку отдельную комнату, потому что призраку не худо умыться и переодеться с дороги".
Можайский приехал как-то чересчур налегке: маленький чемоданчик в руках - больше ничего. Этот чемоданчик он не дал моему лакею, а отнес в комнату сам. Затем он умылся, но не переоделся, а только почистился и вышел ко мне еще бледнее. Я пригласил его пообедать.
- А, поесть действительно не худо! - заметил Евгений Васильевич. - Да уж и пора, поди, часа четыре на дворе.
Я не утерпел и сказал, после некоторой паузы:
- Представь, Можайский, я твоего приезда все-таки понять не могу. Я очень рад тебя видеть, но твое появление крайне странно...
- Почему именно?