- Это картавит Павлуша... мой маленький Павлуша. В это время фонограф передал:
- Теперь, дети, танцуйте!
- Это голос жены... он так же звонок и нежен, как и был... Господи, как я страдаю! Господи, пошли мне смерть! N***, голубчик, я умираю!
Он опять стал плакать, поглядел на меня детски жалобно и начал бить себя в грудь руками...
- Евгений Васильевич, опомнись, ради Бога! - заговорил я. - Ведь ты себя доведешь Бог знает до чего, если не будешь более тверд.
- А до чего я себя доведу? До сумасшедшего дома? Я рад сойти с ума... До могилы? Я ищу смерти, я, может быть, накануне самоубийства... Все погибло для меня со смертью жены и детей! Говорю тебе, что я труп... Я сегодня зарежу себя!
Он был растерзан и страшен... Он страдал сильно, но наблюдать чужие страдания - тоже пытка немалая. Я в этом убедился тогда же. Напрасно я приводил резоны успокоения - Можайский не слушал никаких резонов. Вероятно, им уж овладел тот экстаз, который привел эту печальную историю к такому же печальному концу.
- Евгений Васильевич, позволь мне унести твой фонограф и запереть в бюро, - молил я. - Пожалуйста!
Лицо Можайского потемнело.
- Ни за что! - возопил он. - Или ты, безжалостный человек, хочешь у умирающего отнять последнюю отраду? Это мой яд, но яд сладкий!