-- Ты фразеръ и больше ничего. Умѣешь говорить, а для какого бы то ни было дѣла нѣтъ ни силъ, ни выносливости, ни выдержки. Ему вспоминались мелочи его будничной жизни. Въ йенъ развили въ дѣтствѣ брезгливость, но для чистоплотности ему нужны были слуги. Набить себѣ сотню папиросъ заразъ и прибрать оставшуюся пыль, на это у него не хватало терпѣнія и цѣлые дни у него всюду валялись гильзы, былъ разсыпанъ табакъ. Расчитать, что ему нельзя лечь спать въ дневной сорочкѣ, такъ какъ она должна служить и завтра, это ему приходило въ голову только тогда, когда по утру онъ видѣлъ, что сорочка грязна и измята, а чистой нѣтъ. Вставъ утромъ, онъ забывалъ прибрать постель, точно кто-то другой придетъ сдѣлаетъ это, но этотъ другой не приходилъ и постель оставалась въ безпорядкѣ. Мало-по-малу его комната приняла отвратительный видъ безпорядка и опротивила ему, барчуку, но этотъ безпорядокъ не пріучилъ его дѣлать все то, что прежде дѣлали за него другіе. Вспоминая въ тюрьмѣ эти мелочи, онъ думалъ: гдѣ же мнѣ дѣлать какое-нибудь болѣе крупное дѣло, когда я не способенъ былъ даже свою жизнь устроить такъ, какъ хотѣлось бы; слуги нужны, нужны люди, которые все дѣлали бы за меня, а я только удобствами пользовался бы.

Исключительные люди, конечно, были въ этомъ поколѣніи, но Шеллеръ въ оцѣнкѣ историческихъ задачъ считался съ массами, а не съ единицами. Это поколѣніе en masse воспитало и нынѣшнюю "мертвую молодежь". Не могу не вспомнить при этомъ и жесткій отзывъ Шеллера о ней.

-- "Я поѣхалъ поправить здоровье за границу, говорилъ онъ. И все было бы хорошо, если бы не мой компаньонъ. Я взялъ съ собою студента 2-го курса, очень милаго и честнаго юношу, но совсѣмъ мнѣ чужого. Я зналъ его семью очень давно и мои отношенія были такія: когда я приходилъ къ нимъ, то разговаривалъ съ отцомъ и матерью, а сынъ обыкновенно сидѣлъ и молчалъ или уходилъ съ товарищами въ другую комнату. Теперь ему 22--23 года, и я думалъ, почему не взять его съ co6oд за границу на тотъ случай, если со мной случится дурно или я заболѣю?.. Выглядывалъ онъ крѣпкимъ и сильнымъ. Можетъ поднять меня и донести до кровати. Я такъ думалъ, но оказалось, что мнѣ этого мало... Какъ прежде у себя дома онъ не принималъ участіе въ моихъ разговорахъ и не могъ обмѣниваться со мною серіозными мыслями, такъ и теперь онъ сидѣлъ около меня, но обмѣна мыслей между нами не было. Онъ говорилъ и не мало, но это не были мысли... Онъ восторгался зданіями, видомъ природы, провѣрялъ въ гостинницахъ мои счета; но мнѣ нужно было немножко "души" его, и ее-то я не находилъ въ теченіе 40 дней, проведенныхъ мною съ нимъ за границей. Когда мы пріѣхали въ Люцернъ, то я цѣлыхъ три дня писалъ разсказъ о самоубійствѣ и этой темой я обязанъ моему компаньону, 23-лѣтнему студенту петербургскаго университета... Всякую молодость я видѣлъ на своемъ вѣку; но такая, какъ эта, признаюсь, меня поражаетъ. Представь, какой я ни на есть писатель, но за 30 лѣтъ я написалъ немало, и говорятъ, что публика меня любитъ читать... А этотъ студентъ не прочелъ ни одной моей книжки. Онъ слышалъ обо мнѣ, знаетъ я о моемъ существованіи, читалъ обо мнѣ фельетоны въ газетахъ, поругивающихъ меня за то, что я не Тургеневъ, но самъ онъ не можетъ судить обо мнѣ, такъ какъ ничего моего не читалъ. Можешь судить, какъ пріятно было мнѣ, русскому писателю, ѣхать съ такимъ человѣкомъ. Но этого мало, что онъ знаетъ лишь о моемъ существованіи и то, что я написалъ много книгъ. Онъ еще думаетъ, что писалъ-то я потому, что мнѣ надо было жрать... Ничего другого онъ не представляетъ въ душѣ русскаго литератора, какъ, впрочемъ, и во всѣхъ прочихъ людяхъ. Затѣмъ подобные господа, съ молокомъ на губахъ, имѣютъ склонность поучать насъ стариковъ... Онъ все находилъ во мнѣ не такъ, какъ-бы слѣдовало: и денегъ я много трачу, и прислугѣ напрасно даю на чай, и настроеніе у меня мѣняется безъ достаточныхъ основаній и, наконецъ, не практично я смотрю на жизнь. "Послушай, замѣтилъ я ему однажды, я взялъ тебя на тотъ случай, чтобы ты былъ при мнѣ, если я захвораю, но вовсе не затѣмъ, чтобы ты былъ моимъ опекуномъ и учителемъ. Научить я тебя могу всему, а ты меня ничему". Дошло до того, что онъ сталъ просить у меня деньги на храненіе изъ боязни, что я ихъ потеряю. "Вѣдь мнѣ тогда, говорю я ему, не только не на что будетъ вернуться домой, но даже телеграмму послать... Потому что ты-то и потеряешь ихъ, а я шестой разъ ѣзжу за границу и ни одного рубля до сихъ поръ не потерялъ". Вотъ до какихъ рѣзкостей я долженъ былъ доходить съ нимъ. А онъ все учитъ и все учитъ. Пишу я, а онъ смотритъ на меня и, вѣроятно, думаетъ: "Дуракъ! дуракъ! Ну, зачѣмъ пишешь, если умрешь скоро? Чего возишься -- практично ли это?.." Вѣдь ты умрешь -- хочетъ онъ сказать мнѣ въ лицо -- и скажетъ... Вотъ это какіе практики. Безчувственные. Чуткости у нихъ никакой. Нужно сказать, что мой адресъ въ Петербургѣ перепутали, и вышло то, что мой спутникъ получаетъ по 2--3 письма, а я ни одного. Въ Петербургѣ холера и я въ ужасѣ думаю: да не перемерли ли тамъ всѣ мои? Возвращаюсь я однажды огорченнымъ съ почты, онъ меня встрѣчаетъ съ веселымъ видомъ и говоритъ: "ну, что -- грибъ съѣлъ? Опять ничего?". Ну, я его тутъ уже попросилъ серіозно болѣе не кормить меня грибами и помнить, что еслибы у него умеръ отецъ или мать, то я бы не смѣялся... Вотъ до какихъ разговоровъ довелъ меня этотъ представитель нынѣшней университетской молодежи. Можешь судить, какъ тяжело мнѣ было отъ того, что я не нашелъ въ немъ души. А мнѣ нужна была душа, съ которой бы я могъ и поговорить, и посовѣтоваться, и погрустить объ общихъ намъ печаляхъ... Вѣдь были же раньше молодые люди, съ которыми я могъ жить душою; я больше ихъ зналъ, и они интересовались тѣмъ, что я зналъ; этотъ нѣтъ и все только меня же училъ, что я и подобные мнѣ напрасно жизнь прожили, что идеями ее не исправишь, это люди сами умѣютъ жить, безъ нашихъ сочиненій. Есть отъ чего было съ ума сойти. Я не даромъ три дня писалъ разсказъ о самоубійствѣ: меня вдохновлялъ новый человѣкъ, котораго я вывезъ изъ Россіи посмотрѣть на Европу... А что онъ въ ней видѣлъ, спрашивается, когда онъ не зналъ ни одного иностраннаго языка. Единственно, что онъ вынесъ изъ этой поѣздки, это сознаніе, которое онъ и высказалъ громко... "Здѣсь, за границей, забудешь, какъ лобъ крестить передъ обѣдомъ и послѣ обѣда". Ему даже молиться не нужно, а только лобъ крестить... Я зашелъ однажды съ нимъ въ католическую церковь, привлеченный туда удивительной музыкой и чрезвычайно пышной церемоніей. Онъ вошелъ въ церковь и вдругъ испуганно говоритъ:

-- Пойдемъ отсюда... Лучше въ другой разъ.

-- Какъ? Почему?

-- Въ неслужебное время зайдемъ... Вѣдь это католическое богослуженіе.

-- Да, что ты: жидъ, что ли?-- воскликнулъ я.-- Христосъ то у насъ одинъ! Онъ остался, но все время какъ бы порывался вонъ, очевидно, боясь сдѣлаться еретикомъ. И это студентъ петербургскаго университета... Кругомъ насъ идутъ рѣчи, собранія рабочихъ, совершаются крупныя событія, а онъ ни о чемъ меня не спроситъ; я ему и съ этой стороны, и съ той указываю на Европу, онъ внимательно выслушиваетъ, согласится, а потомъ займется какими-нибудь пустякомъ: либо письма пишетъ товарищамъ, либо принимается въ десятый разъ читать одну и ту же книгу и, не дочитавъ, уйдетъ гулять... Ну, однимъ словомъ, около насъ жизнь била ключемъ, а въ номерѣ у меня сидѣла мертвая душа... И онъ совсѣмъ не испорченный мальчикъ, и даже не членовредитель въ будущемъ. Хорошо, что неособенно уменъ! Вѣдь это тоже счастье въ современныхъ людяхъ... По моему, онъ будетъ счастливымъ и уважаемымъ человѣкомъ. Сойдется съ дѣвушкой и женится. Будетъ имѣть товарищей, но не будетъ знать, на что товарищъ живетъ и обѣдаетъ ли онъ каждый день. Словомъ, онъ вдохновилъ меня разсказомъ о самоубійствѣ; но, разумѣется, я былъ бы искренно радъ ошибиться во всѣхъ моихъ предсказаніяхъ и заключеніяхъ объ этомъ и честномъ, и порядочномъ молодомъ человѣкѣ...

-- Чѣмъ ты объясняешь,-- спросилъ я:-- что такіе молодые люди выростаютъ по преимуществу въ радикальныхъ семьяхъ?

-- Мы,-- отвѣтилъ Шеллеръ:-- ихъ отцы, слишкомъ много занимались общественными дѣлами, а не своими дѣтьми; оттого послѣдніе и выросли нашими врагами... Иногда мнѣ кажется, что все дѣло 60-хъ годовъ пошло на смарку, когда я наблюдаю -- кто идетъ намъ на смѣну. Тогда я пишу главы въ своихъ романахъ или повѣстяхъ о самоубійцахъ и, если самъ не рѣшаюсь послѣдовать ихъ примѣру, то только потому, что всѣхъ самоубійцъ считаютъ сумасшедшими... А я не хочу, чтобы про меня такъ говорили. У меня все болитъ и разстроено, но не голова... Этотъ органъ не отказывается до сихъ поръ служить мнѣ вѣрой и правдой.

Назрѣвшимъ и осуществимымъ нуждамъ своего времени Шеллеръ служилъ съ неизмѣнной вѣрностью въ теченіе всей своей жизни и не разу не вильнулъ въ сторону не только реакціонеровъ, но и толстовизма, народничества, марксизма, эстетовъ, декадентовъ и т. д. Онъ никогда не покидалъ знамя, на которомъ стояли совершенствованіе личности и задачи государства, рѣшаемыя просвѣщенной интеллигенціей путемъ постепенныхъ реформъ, а не пугачевщиной. "Какъ не худъ чиновникъ, но онъ все же лучше дворника",-- говорилъ Шеллеръ о русскомъ мужикѣ.-- "Какъ ни сладки мечты о пересозданіи снизу русской исторіи, но онѣ хуже дѣйствительности уже потому, что дѣйствительностью мы живемъ, и прогрессъ ея достижемъ"... Разумѣется этимъ замѣчаніемъ о направленіи нѣкоторой части молодежи 60-хъ годовъ къ ускоренію прогресса снизу -- Шеллеръ констатируетъ явленіе, не входя въ обстоятельную его оцѣнку.