-- Татаръ онъ разгромилъ, но татарщину не выгналъ...
-- Вотъ вы всегда такъ! Вездѣ найдете для себя выходъ. Скажешь, что цензура запретила книгу, а подскажете: "зачѣмъ авторъ такъ пишетъ, что его запрещаютъ", скажешь, что Наполеонъ казнилъ Орсини, а вы утверждаете, что онъ самъ погибъ. Для васъ исторіи не существуетъ и вы съ фактами распоряжаетесь "какъ съ тѣстомъ", по выраженію Тургенева. Помнете его и получите что хотите...
-- Вы все берете факты изъ исторіи...
-- Ну-съ? А у васъ точно восца въ рукахъ! Непремѣнно для философіи нужно касаться событій дня, о которыхъ и говорить-то въ собраніи страшно и которые интересны болѣе прокурорамъ,-- кричалъ Шеллеръ, невольно заставляя замолчать спорящихъ съ нимъ лицъ.
Случился однажды и въ чужомъ домѣ скандалъ изъ-за шестидесятниковъ...
Одинъ изъ молодыхъ поэтовъ сталъ говорить, что Некрасовъ былъ картежникомъ, любилъ деньги, эксплуатировалъ духъ времени и совѣтовалъ Муравьеву "не щадить виновныхъ".
-- Пройдутъ годы и забудутся недостатки Некрасова,-- отвѣтилъ Шеллеръ;-- но его стихотворенія останутся и найдутъ въ нихъ люди и поэзію, и честную мысль... Да и не современнымъ бы поэтамъ говорить о нравственныхъ недостаткахъ Некрасова!
-- Отчего же,-- продолжалъ поэтъ: -- у большинства шестидесятниковъ идеи расходились съ дѣлами.
-- А если ужъ такъ,-- воскликнулъ Шеллеръ:-- если мѣрить достоинства шестидесятниковъ и восьмидесятниковъ, то какъ назвать того молодого поэта, который ходилъ одновременно въ либеральную редакцію подъ собственнымъ именемъ, а къ князю Мещерскому подъ псевдонимомъ? Какъ назвать того же поэта, который посвящаетъ свои стихи чуть-ли не двадцати -- тридцати лицамъ, все разныхъ направленій, а, въ день выхода сборника своихъ стихотвореній, выставляетъ свою карточку въ витринахъ фотографа Шапиро? Къ этимъ средствамъ популяризовать себя шестидесятники никогда не прибѣгали и не умѣли служить разнымъ господамъ.
Страстныя обвиненія сыпались изъ устъ Шеллера, можетъ быть, и не вполнѣ основательныя на голову бѣднаго поэта, осмѣлившагося корить Некрасова частной его жизнью въ связи съ идеями шестидесятыхъ годовъ. Въ защитѣ своей шестидесятыхъ годовъ, Шеллеръ попутно захватывалъ даже и Л. Н. Толстого, когда кто нибудь нападалъ на него въ духѣ г. Мережковскаго, доказывавшаго въ петербургскомъ философскомъ обществѣ, что Толстому дороги не мистика и метафизика религіи, а жизнь по правдѣ, по любви и по разуму; что для Толстого Христосъ -- "подсчитанная польза", прототипъ "Хозяина и работника" и потому онъ "опошляетъ" и "кощунствуетъ" надъ религіей. Шеллеръ самъ очень часто отзывался о Толстомъ несправедливо, но всегда съ точки зрѣнія 60-хъ годовъ въ защиту позитивизма въ наукѣ и государственныхъ реформъ сверху; а когда именно эта самая точка зрѣнія топталась гг. Мережковскими, то Шеллеръ вспыхивалъ гнѣвомъ и становился наг сторону Толстого. Даже и обратное, неумѣлое нападете на Л. Н. Толстого въ тѣхъ случаяхъ, когда Толстого смѣшивали съ мистиками, тотчасъ же заставляло Шеллера протестовать. Помню онъ увидѣлъ у меня на столѣ книгу С. Н. Кривенки: "На распутьи" и прочелъ въ ней строки о томъ, что толстовскія общежитія исполнены "мистическимъ характеромъ".