-- Разумѣется, другого нѣтъ толкованія нашего консерватизма,-- согласился Шеллеръ и добавилъ:-- я перечитываю теперь "Русскую Старину" и, натыкаясь на воспоминанія объ екатерининскомъ времени, вижу, что женщины въ то время отличались большей жестокостью, чѣмъ мужчины. Не одна была Салтычиха, а существовало ихъ множество. Одна изъ такихъ, нѣкая Козловская, выжигала свѣчей волосы на тѣлѣ крѣпостныхъ, приказывала парнямъ наказывать розгами дѣвокъ, а потомъ обратно; привязывала женщинъ къ каменному столу, такъ, чтобы ихъ груди лежали на столѣ и сама била розгами по этимъ грудямъ и т. д. Народъ все вынесъ, все перетерпѣлъ, и теперь консерваторы хотятъ это терпѣніе народа возвести въ его достоинство и, сообразно этому, сочинять программы для будущаго. Другого позади насъ въ прошломъ нѣтъ идеала, а все, что тянется въ Европу, дѣлается уже либеральнымъ у насъ. Беллетристы-консерваторы въ родѣ Голицына-Муравлина не хотятъ этого понять, когда пачкаютъ себя признаніемъ въ томъ, что они -- консерваторы.
Шеллеръ не находилъ никакого извиненія консерваторамъ изъ молодаго поколѣнія, любящимъ мѣрить свои силы на шестидесятыхъ годахъ и его лучшихъ представителяхъ.
Блестяще образованный молодой человѣкъ, самоувѣренный до наглости и очевидно совершенно незнакомый съ характеромъ Шеллера, распространился у него въ кабинетѣ о томъ, что "Лассальхлыщъ и въ наукѣ, и въ революціи".
-- Это нѣсколько большаго размѣра тотъ же Чернышевскій, ораторствовалъ онъ. Лассаль никогда не могъ бы быть основателемъ объективной школы экономистовъ и вождемъ общества... Это человѣкъ кружка и государственникъ, но недостаточно радикальный и слѣдовательно склонный къ компромиссу и измѣнѣ.
-- Вы того же мнѣнія и о Чернышевскомъ?-- спросилъ Шеллеръ, впиваясь въ него злыми глазами.
-- Никакого слѣда... Кромѣ сквернаго слѣда!.. не осталось въ русскомъ обществѣ отъ Чернышевскаго, Добролюдова и Писарева, смѣло отвѣтствовалъ расходившійся юноша. Даже Герценъ подъ конецъ жизни заговорилъ съ умиленіемъ о славянствѣ и оздоровленіи Европы подъ вліяніемъ народно-русскихъ началъ. У всѣхъ этихъ русскихъ Лассалей подъ конецъ жизни получается разжиженіе мозговъ.
-- Ну съ,-- вскрикиваетъ Шеллеръ: вотъ вы всѣхъ костите, но я не вижу, чтобы вы сами что нибудь дѣлали и чѣмъ нибудь затмили бы лицъ, съ чела которыхъ рвете лепестки ихъ славы. Вы все говорите: то не хорошо, а это еще хуже и все говорите, а сами ничего лучшаго не дѣлаете. Я бы вамъ сказалъ, какъ заграницей подобныхъ вамъ людей называютъ, но здѣсь въ Россіи этихъ болтуновъ еще считаю вожаками молодежи.
-- А какъ же ихъ считаютъ заграницей?
-- Подстрекателями и шпіонами!-- воскликнулъ Шеллеръ, уже совсѣмъ не владѣя собой.
Интересна также была его встрѣча на улицѣ съ однимъ изъ литературныхъ циниковъ. Послѣдній фамильярно спросилъ: