Шеллеръ говорилъ только о томъ, чего нѣтъ въ "Мимочкѣ" и и конечно значительно принижалъ ее; но онъ былъ правъ въ тонъ отношеніи, въ чемъ былъ правъ и H. С. Лѣсковъ въ этомъ случаѣ. Послѣдніе совѣтовалъ "Мимочкѣ" занять такое мѣсто, чтобы она не только "нравилась", какъ кружево, но чтобы она "жгла сердца людей". Авторша "не довела ее до этого" и, чтобы "довести", Лѣсковъ въ частномъ письмѣ писалъ о "Мимочкѣ" и другихъ лицахъ въ повѣсти слѣдующее:
"Изъ тѣхъ, кого встрѣтила на Кавказѣ Вава, кто-то (можетъ быть гувернантка актрисы) должны были открыть ей, что "въ дѣлахъ и вещахъ нѣтъ величія", и что "единственное величіе -- въ безкорыстной любви. Даже самоотверженіе ничто по себѣ". Надо "не искать своего". Въ томъ "иго Христа",-- его "ярмо", хомутъ, въ который надо вложить свою шею и тянуть свой возъ обоими плечами. Величіе подвиговъ есть взмолка, которая можетъ отводить отъ истинной любви. И Скобелевъ искалъ величія. Въ Вавѣ надо было показать "поворотъ во внутрь себя" и пустить ея дальнѣйшій полетъ въ этомъ направленіи, въ которомъ бы она такъ и покатилась изъ глазъ вонъ, какъ чистое свѣтило, послѣ котораго оставалось бы несомнѣнная увѣренность, что оно гдѣ то горитъ и свѣтитъ, въ какомъ бы она тамъ не явилась положеніи.
"Прекрасный обликъ этотъ не обстановочная фигура въ родѣ нянекъ и армянина, а это, "переломъ лучей свѣта", и недоговоренность, незаконченность этого лица есть недостатокъ въ произведеніи умномъ и прекрасномъ.
"Я объ этомъ всегда буду жалѣть, если Вава нигдѣ дальше не явится и не покажетъ: "куда ее влекли души неясныя стремленья".
Я читалъ "Мимочку" четыре раза и, получивъ книжку отъ автора, прочиталъ еще въ 5-fi разъ. Повѣсть все такъ же свѣжа, жива и любопытна, и притомъ манера писанія чрезвычайно искусна и пріятна. "Мимочку" нельзя оставлять: ее надо подать во всѣхъ видахъ, въ какихъ она встрѣчается въ жизни. Это своего рода Чичиковъ, въ лицѣ котораго "ничтожество являетъ свою силу". Одно злое непониманіе идеи можетъ отклонять автора отъ неотступной разработки этого характернаго и много объясняющаго типа.
"Я не нахожу въ "Мимочкѣ" никакого порока: по моему тамъ все гармонично и прекрасно. Что бы указать на какой нибудь недостатокъ надо придираться къ мелочамъ и -такъ называемымъ "запланнымъ" фигурамъ. Напримѣръ Катѣ не дано ничего характернаго, хотя "сидитъ" она недурно. У Льва Николаевича горничная въ "Плодахъ просвѣщенія" совсѣмъ не естественная".
Мнѣ остается, кажется, уже немного подробностей, которыми можно будетъ закончить мои воспоминанія объ Александрѣ Константиновичѣ Шеллерѣ.
Онъ "заработался" въ русской литературѣ...
-- Мнѣ,-- часто говорилъ онъ:-- отцомъ отпущено здоровья ровно на сто лѣтъ и, если я умру ранѣе, то все то, чего не хватитъ до ста лѣтъ, отняла литература...
Это было справедливо въ особенности съ тѣхъ поръ, какъ его литературное положеніе съ каждымъ годомъ ухудшалось и, разумѣется, отражалось мучительно на его и безъ того, болѣзненно воспитанномъ еще въ семьѣ, неровномъ и сложномъ характерѣ. Литературная неудовлетворенность въ свою очередь внесла много трагизма въ характеръ Шеллера, о чемъ и I. I. Ясинскій писалъ слѣдующее: