-- Но вѣдь это отражается на.талантѣ.

-- Что отражается? Проповѣдуемое вами бездѣльничество -- да... Вѣдь оттого, что четыре мѣсяца вы отдыхаете и пишете за зиму повѣсть съ воробьиный носъ и одно стихотвореніе, вы не будете лучше писзть. А скорѣе разучитесь... Бездѣльничество въ литературѣ такъ же пагубно для таланта, какъ и ремесло!

Дѣйствительно, не смотря на многописаніе, г. Шеллеръ тщательно отдѣлывалъ свои произведенія и затрачивалъ на нихъ массу труда. Неоднократно онъ говорилъ мнѣ:

-- Я переписываю каждую свою вещь по четыре раза. Въ первый разъ я пишу содержаніе романа или повѣсти. Дѣйствующія лица у меня разговариваютъ, развертываютъ самое дѣйствіе и сюжетъ. Во-второй разъ я пишу обстановку: вѣдь не голые же и не въ облакахъ у меня герои бесѣдуютъ и живутъ между собой. На обстановку и описаніе среды, наружности, одежды и т. д. идетъ очень много труда, и я не могу сдѣлать обстановку одновременно съ содержаніемъ: въ большомъ романѣ легко тогда перезабыть и характеры, и даже имена героевъ. Вѣдь романъ пишется годами! Все нужно отдѣльно написать. Въ-третій разъ я исправляю самое содержаніе. Исправленія всегда значительныя. Развитіе содержанія, осмысленность романа и его этическое значеніе -- очень трудно сдѣлать. Въ этомъ все значеніе художника... Въ четвертый разъ я исправляю слогъ и техническіе недостатки. Такимъ образомъ, прежде чѣмъ роману появиться въ печати, онъ выдерживаетъ четыре переписки.

Къ этой почти аскетической жизни по трудолюбію присоединились за послѣдніе годы склерозъ артерій и необезпеченная старость. Постоянные объ этомъ разговоры побудили одного изъ его друзей въ маѣ 1895 году написать въ литературный фондъ при академіи наукъ заявленіе о томъ, что перенесенные Александромъ Константиновичемъ Шеллеромъ параличи и отсутствіе постороннихъ средствъ къ жизни, кромѣ пера, надрываютъ послѣднія его силы. Между тѣмъ, при назначеніи ему приличной пенсіи, независимо отъ текущихъ его заработковъ, отражавшихся губительно на его здоровьѣ, онъ могъ бы сохранить себя на многіе годы для литературы. По этому заявленію въ "постоянную комиссію для пособія нуждающимся ученымъ, литераторамъ и публицистамъ", была назначена Шеллеру съ 1-го іюня 1895 года пенсія въ размѣрѣ 600 рублей въ годъ. Разумѣется, при дорогомъ и постоянномъ лѣченіи, онъ не могъ жить на такія ничтожныя средства и принужденъ былъ убивать себя въ качествѣ редактора "Живописнаго Обозрѣнія" и "Сына Отечества". Склерозъ артерій, какъ послѣдствіе "усталаго сердца", выражался у Шеллера то въ параличѣ руки, ноги и пищевода, то кровоизліяніемъ въ правый глазъ и окончательною утратою въ немъ зрѣнія, то мучительной нейрастеніей и т. д. Ему дѣлали операціи, онъ лѣчился электричествомъ и даже внушеніемъ, но медицина не могла дать ему новаго сердца, а старое -- все болѣе и болѣе отказывалось служить. Болѣзненное состояніе доводило его иногда до того, что онъ на многія событія въ общественной жизни сталъ смотрѣть съ патологической точки зрѣнія и, можетъ быть, во многомъ былъ правъ... Помню, въ разговорѣ объ Ольгѣ Палемъ, А. К--чъ сказалъ:

-- Она убила Довнара и уже, конечно, не убьетъ болѣе никого другого. Это убійца по несчастію, а не преступница. Всѣ нейрастеники могутъ быть такими несчастными. Я, напримѣръ, въ послѣднее время самый типическій нейрастеникъ отъ 4 часовъ утра до 8 часовъ. Я засыпаю около 12 часовъ, сплю хорошо до 4, а затѣмъ я просыпаюсь подъ давленіемъ вопроса: "Что будетъ дальше? Что меня ждетъ?" Чувствую, что мозгъ сверлитъ какая-то неотвязная мысль, и иногда эти вопросы преслѣдуютъ меня по самому пустому обстоятельству, и я отлично самъ это знаю, но отдѣлаться отъ вопроса -- что будетъ?-- не могу... Я зажигаю свѣчу, беру "Брема" и читаю часъ -- полтора... Потомъ опять засыпаю и тотчасъ же вновь просыпаюсь. Новая мысль пробудила меня и точитъ мозгъ съ прежней силой. Я ворочаюсь на постели, встаю, опять ложусь, а въ головѣ стоитъ сотрудникъ, которому я обѣщалъ помѣстить статью и не помѣстилъ, хотя за статью автору и переплачено, и онъ не будетъ даже разговаривать о ней. Я это отлично знаю, а все-таки лишаюсь сна отъ неотвязчивой мысли: а что если онъ скажетъ: дайте статью обратно; а статья-то, съ маковое зернышко, давно потеряна... Что же будетъ? Вотъ и лѣзутъ въ голову мысли, что онъ меня убьетъ, опозоритъ... Я бѣшусь на самого себя, ругаюсь идіотомъ, и такъ продолжается до 8--9 часовъ утра. И не мудрено: эта газетная работа, корректура по ночамъ и сотрудники съ ихъ дневниками о томъ, что каждый изъ нихъ думаетъ -- а думать интересно изъ нихъ никто не умѣетъ -- сведутъ меня съ ума... Въ это время я совершенно невмѣняемый и могу чортъ знаетъ что про себя представить, мучиться страшнымъ вздоромъ, раздражаться на весь міръ, при полномъ сознаніи, что причинъ на, сегодняшнее утро къ этому нѣтъ, и что волнуюсь я изъ-за пустяковъ. Умъ работаетъ правильно, а воля подавлена насильственными представленіями, разумъ обезсиливается, и я не могу отвѣчать за себя. Ну, у другихъ людей къ такому состоянія являются даже серіозныя причины, и они совершаютъ въ эти періоды цѣлыя преступленія. Кто знаетъ, что Падемъ не страдала подобной нейрастеніей, измучивъ себя вопросами о томъ, какъ она поругана, что съ ней будетъ, если Довнаръ броситъ ее, какъ жестоко жизнь насмѣялась надъ ней и т. д. Въ этомъ состояніи она и выстрѣлила въ него, а не въ себя, послѣ того какъ онъ сказалъ ей въ лицо, что такія подлыя женщины, какъ она, не способны на рамоубійство. Но теперь уже Довнара не существуетъ, вопросы о себѣ въ связи съ его поведеніемъ такъ же умерли, и Падемъ опять станетъ нормальнымъ человѣкомъ. Нейрастеники несчастные люди, а не злодѣи. Въ свои безсонныя ночи я неоднократно мысленно буйствовалъ то у Михаила Петровича Соловьева (бывшій начальникъ управленія по дѣламъ печати), то въ редакціи "Сына"... Утро возвращаетъ мнѣ сознаніе, но я долго не выхожу изъ своего кабинета, все еще опасаясь укусить кого нибудь...

Въ такомъ состояніи А. К--чѣ, дѣйствительно, былъ очень тяжелъ, но кто понималъ источникъ его раздражительности и подчасъ обидчивости, тотъ оберегалъ покой его духа и избѣгалъ могущихъ быть столкновеній. Его уже тяготили и сотрудники, и публика. На вопросъ случайнаго сотрудника о томъ, когда будетъ напечатана его рукопись, Шеллеръ съ гнѣвомъ въ голосѣ отвѣтилъ:

-- Когда ракъ свистнетъ!

-- Что это значитъ?

-- Это значитъ,-- кричалъ Шеллеръ,-- что редакціи нужно знать: вамъ ѣсть нечего, какъ другимъ ея сотрудникамъ, или вы можете ждать?