-- Придется добывать хлѣбъ работой, на костюмчики нельзя будетъ тратиться, а отвыкать отъ того, что вошло въ плоть и кровь, послѣ будетъ трудно... Надо теперь же приняться за перевоспитаніе мальчика.
И него въ головѣ давно уже согрѣлъ планъ, какъ онъ устроитъ свою жизнь вдали отъ развратныхъ большихъ городскихъ центровъ въ простой крестьянской обстановкѣ, научившись черному труду, съ ограниченіемъ всѣхъ своихъ потребностей.
Онъ прямо заявилъ старику лакею, который няньчилъ "Бориньку", что мальчику уже пять лѣтъ и въ какомъ нибудь особенномъ уходѣ онъ не нуждается. "Онъ поселится здѣсь гдѣ-ни-нибудь со мной, и когда подростетъ, я увижу, что надо будетъ сдѣлать изъ него... къ чему будутъ способности. Вы, Михаилъ Матвѣевичъ, человѣкъ старый и многаго вамъ не объяснить... Вы вотъ баловали мальчика, какъ князька какого, а ему, можетъ быть, въ будущее-то сапожникомъ или столяромъ придется быть... будущее неизвѣстно".
-- Это сыну то Николая Даниловича?-- воскликнулъ Михаилъ Матвѣичъ и махнулъ рукою.-- Что вы, сударь, шутить изволите, значитъ, надо мной, старикомъ...
-- Вы ошибаетесь, началъ Леонидъ Николаевичъ. Борисъ незаконный сынъ и дѣлать изъ него привередливаго барченка я вовсе не желаю... и не имѣю права...
-- Батюшка, Леонидъ Николаевичъ,-- молящимъ голосомъ воскликнулъ старикъ.-- Дитя малое, значитъ, отца и матери разомъ лишилось, зачѣмъ же еще вы и меня то отъ него, значитъ, отнимаете... разомъ-то привыкнуть дитяти будетъ трудно, одинъ одинешенекъ останется... Ничего мнѣ, значитъ, не надо, ни жалованья, ни куска хлѣба, оставьте только, значитъ при немъ...
Леонидъ Николаевичъ разрѣшилъ старику только "навѣщать" мальчика, нуждавшагося въ любящемъ сердцѣ гораздо болѣе, чѣмъ въ воспитательныхъ теоріяхъ по заказу.
А, между тѣмъ, онъ запретилъ старику даже иногда помочь ребенку надѣть чулки и сапоги, несмотря на то, что любовь старика къ ребенку только и могла выразиться въ мелкихъ услугахъ послѣднему. "Сладкаго куска" нельзя было дать, такъ какъ у Леонида Николаевича "на все, значитъ резоны свои"...
Хуже всего бывало въ тѣ минуты, когда Михаилъ Матвѣичъ заставалъ Бореньку одного, и тотъ прижавшись головой къ старику, тихо-тихо начиналъ плакать, не умѣя даже объяснить, о чемъ онъ плачетъ, о томъ ли, что къ нему не идутъ папа и мама, о томъ ли, что ему не даютъ сластей и игрушекъ, о томъ ли, что къ Леониду Николаевичу нельзя вотъ такъ прижаться головкой, какъ къ дядѣ Мишѣ.
Съ своей стороны и "толстовецъ" Леонидъ Николаевичъ судилъ о старикѣ въ томъ духѣ, что ему еще долго придется противодѣйствовать этому глупому старику, умѣющему только баловать, неумѣнью быть самостоятельнымъ и бабьей плаксивости. Онъ не помнилъ себя въ этомъ возрастѣ, но ему казалось, что онъ всегда самъ одѣвался, всему самъ научился, до всего дошелъ самъ, всегда былъ бодръ и серіозенъ, стоя выше всѣхъ окружавшихъ его людей. Онъ мысленно давалъ себѣ обѣщаніе: