-- Это наша подлая россійская черта: избѣгать равныхъ намъ людей... Они насъ стѣсняютъ и гораздо лучше окружить себя ничтожествомъ. Меня такъ всегда это удивляетъ въ Шеллерѣ, напримѣръ. Вкуса у человѣка нѣтъ, если онъ съ мальчишками на ты. Вѣдь онъ испортилъ домъ свой этимъ. Съ нимъ уже нельзя поговорить... А все это происходитъ отъ желанія популярничать. Ему мальчишки покланяются и не смѣютъ прекословить. Ну, равные люди и становятся неудобными. Когда я бываю среди лицъ, ниже себя и съ которыми у меня очень мало общаго, то выходя отъ нихъ, я всегда отмахиваюсь за ухомъ, точно отъ мухъ. А Шеллеру нужны эти "мухи"... У него всѣ недостатки старой дѣвы и онъ очень ревнивъ къ своей славѣ. Это мѣшаетъ ему понимать и правильно цѣнить даже Л. Н. Толстого. Какъ литератора, Шеллера надо въ сердцѣ своемъ носить, но, какъ человѣкъ -- у него было тяжелое дѣтство -- онъ весь изломанъ.
Даже его доброта, въ смыслѣ помощи деньгами, носить характеръ дѣланности.
Помню, прочитавъ въ "Живописномъ Обозрѣніи" разсказъ Захарьина-Якунина: "Что мы имѣемъ", я сказалъ, что разсказъ очень не дуренъ.
-- Не дуренъ, согласился Шеллеръ. Но Захарьинъ на бумагѣ впалъ въ эту толстовщину за послѣднее время и я не могу не видѣть въ этомъ разсказѣ фарисейства... Ну, на самомъ дѣлѣ, кто изъ насъ считаетъ, что мы имѣемъ? Только то, что мы раздаемъ бѣднымъ -- это и есть наше имущество, говоритъ восточная легенда Захарьина. Ну развѣ это такъ? Да, я въ жизни своей очень много раздалъ денегъ бѣднымъ, но никогда не считалъ это своимъ имуществомъ и никто не сочтетъ его такимъ, а непремѣнно присоединяетъ и то, что онъ тратитъ на себя и не раздаетъ никому. Сама эта помощь бѣднымъ -- совсѣмъ не моя добродѣтель и я не хочу смотрѣть на благотворительность съ этой точки зрѣнія. Когда у меня просили денегъ, я давалъ, но не потому, что хотѣлъ оказать добро, а чтобы не видѣть слезъ или голода, чтобы самому не волноваться. Я многимъ не давалъ денегъ, потому что они не просили, но я зналъ, что они болѣе голодны, чѣмъ тѣ, которые просятъ.-- Одни меня не безпокоили и я не спѣшилъ къ нимъ на помощь, а другіе надоѣдали мнѣ или заставляли и меня страдать своими просьбами и тоі да я, чтобы не волноваться, давалъ имъ деньги. Вотъ это то, что мы даемъ другимъ, вовсе не все, что мы имѣемъ. А герой у Захарьина такой же, какъ и самъ Л. Н. Толстой: послѣдній совсѣмъ не признаетъ денегъ, не имѣетъ ихъ вовсе въ своей комнатѣ и потому никому не помогаетъ ими... Онъ ужъ совсѣмъ ничего не имѣетъ. Онъ не даетъ денегъ ни на школы, ни на больницы, ни на журналъ. Вотъ куда завело его резонерство.
Бывшій бѣднякъ, наглядѣвшійся въ семьѣ отца на унизительность подневольнаго положенія и притерпѣвшій ни себѣ самомъ долгое время самовластье Благосвѣтлаго, Шеллеръ гордо говорилъ о себѣ:
-- Я въ жизни своей рубля не у кого не занималъ; ни одной ночи не провелъ въ чужомъ домѣ и никогда не ходилъ за работой по редакціямъ. Я обязанъ всему самому себѣ и каждый долженъ всѣ силы отдать прежде всего для собственной независимости. Свое горе сильнѣе чужаго!
Помню, по поводу послѣдней фразы, я замѣтилъ ему, что если у него украдутъ деньги, то это горе слабѣе, чѣмъ то, когда у другихъ лицъ крадутъ женъ или честное имя.
-- Ничуть! рѣзко возразилъ Шеллеръ. Я не сдѣлаюсь богаче отъ того, что есть еще болѣе бѣдные и несчастные люди, чужому страданію я не могу сочувствовать. Отца и мать своихъ я очень любилъ, но когда они умерли, я сказалъ: "Славу Богу, больше я ни о комъ уже въ жизни не буду плакать".
-- Вотъ! вотъ! воскликнулъ сидѣвшій у Шеллера одинъ молодой поэтъ. Я тоже раньше думалъ горевать за другихъ а теперь вижу, что такого горя нѣтъ и не можетъ быть. Сердить васъ можетъ чужое горе, но страдать за другихъ нельзя. Горя нѣтъ, а есть одни нервы. Я могу плакать на похоронахъ друга, но это нервы, а не горе. Черезъ два-три мѣсяца я забуду похороны и буду счастливъ. Горя нѣтъ, а есть воображеніе. Существо человѣка глубоко эгоистично... Любить и жалѣть ближняго оно не можетъ при здравомъ смыслѣ и въ нормальномъ состояніи нервовъ. Цѣль искусства и науки вызвать въ человѣкѣ его сущность, то-есть его животность и эгоизмъ, а не держать эту сущность на цѣпи, какъ требуетъ христіанство. "Цѣпи" не даютъ жить человѣку... Пріобрѣтутъ себѣ дамы откровенные костюмы и всѣхъ онѣ скандализируютъ; а между тѣмъ, что можетъ быть красивѣе человѣческаго тѣла? Оно такъ хорошо, что когда я былъ вольноопредѣляющимся, то нарочно просился къ полковому доктору присутствовать у него на пріемѣ и смотрѣть на голыя тѣла его паціентовъ.
Цинизмъ молодого поэта на мгновеніе озадачилъ Шеллера, но поддаваясь минутному настроенію, Шеллеръ поддерживалъ разговоръ въ томъ же духѣ.