-- Развѣ нищіе платятъ деньги?
-- Это не нищіе, это твои крестьяне.
-- Какъ мои?-- воскликнулъ я.
-- Да, то-есть будутъ твоими, когда ты будешь совершеннолѣтнимъ. Это мужики изъ имѣнія твоей матери, ты ея наслѣдникъ; я думаю, ты это слышалъ отъ отца.
-- Такъ я не хочу брать съ нихъ денегъ, мнѣ ихъ не нужно,-- заговорилъ я.-- Мамаша сама давала нищимъ. Я этого не хочу, у нихъ ноги босыя...
Я волновался и готовъ былъ зарыдать; мнѣ вдругъ опомнилась матушка, въ ушахъ звучали ея сѣтованія о бѣдныхъ людяхъ, припомнилось ея кроткое обращеніе со всѣмъ, что бѣдно и забито: неодолимая тоска сжала мое сердце.
Дядя, между тѣмъ, теръ свой лобъ.
-- Ты не говори объ этомъ отцу, вкрадчиво-ласковымъ голосомъ замѣтилъ онъ.
-- Развѣ ты его боишься? У него глаза страшные,-- вопросительно сказалъ я.
-- Не боюсь, но ты не говори...