-- Но мужики-то гдѣ же?
-- Мужики живутъ въ городѣ,-- отвѣчалъ съ досадой профессоръ,-- работаютъ мало, берутъ за работу дорого; ихъ не убѣдишь, что они неправы.
-- Вотъ это хорошо! Мужики въ городѣ, а кухмистеры въ деревнѣ!-- вскричалъ Джіованни.-- Да одни соловьи... такъ имъ и пѣть всю ночь, чтобъ никто ихъ не слышалъ? Ты слушай, слушай, какъ они поютъ-то, Пантамо!
И Джіованни совсѣмъ становился аркадійцемъ. Но Сильвіо думалъ о другомъ, а Пантамо не позволялъ себѣ подобныхъ увлеченій.
За часъ до заката Сильвіо приказалъ запереть окна и двери дома и всѣ трое вышли изъ виллы. Запирая деревянную калитку окружающей виллу стѣны, Сильвіо еще разъ оглянулся на прелестные, но унылые стволы старыхъ оливъ.
Неровная, каменистая дорога шла между двухъ каменныхъ стѣнокъ: виднѣлись только верхушки оливъ, нѣжно блѣдныя при закатѣ. Когда солнце бросаетъ свои послѣдніе золотые лучи сквозь листву оливъ, надъ ней разстилается какое-то спокойствіе, какая-то ласка и грусть, болѣе говорящія сердцу, чѣмъ сѣверныя степи или роскошные виды тропиковъ.
Ни Джіованни, ни Пантамо, ни Сильвіо не нравились эти стѣнки, скрывающія отъ глазъ сассарскія поля и владѣнія.
-- На что онѣ?-- спрашивалъ Джіованни.-- Вѣдь, не отъ ночныхъ же воришекъ? Они найдутъ всегда гдѣ пролѣзть и гдѣ спрятаться.
-- Разумѣется, ни къ чему, подтвердилъ Сильвіо.
Онъ терпѣть не могъ этихъ стѣнокъ, стоящихъ относительно очень дорого и приносящихъ только одно удобство: не пускать животныхъ. Сильвіо говорилъ, что невозможно любить деревню, похожую на кладбище, и любить пейзажъ, искрошенный на кусочки и въ которомъ взглядъ не пробѣжитъ и нѣсколькихъ шаговъ, не уткнувшись въ загородку.