-- Что посовѣтую?-- повторилъ Чилекка, казалось, спрашивая окружающихъ.
Графиня Беатриче смотрѣла на него съ изумленіемъ.
-- Я не вашъ докторъ, графиня, и потому не могу ничего предписать. Я здѣсь по дѣлу... по одному дѣлу... Графу Козимо было угодно, чтобъ я кстати взглянулъ на васъ. Я видѣлъ и мнѣ довольно... потому что дѣло устроится... Лихорадки нѣтъ... дѣло можно устроить...
Отрывистой рѣчи помогалъ монокль, но мѣшала разсѣянность. Синьоръ Чилекка уставилъ глаза на большую чеканную серебряную кружку и ужь не могъ оторваться отъ нея; наконецъ, онъ взялъ въ руки эту кружку и разглядывалъ ее, прислонясь къ ночному столику.
-- Поятъ меня бульономъ, котораго я терпѣть не могу,-- проговорила больная.
Синьоръ Чилекка осторожно поставилъ на мѣсто кружку, откланялся, графинѣ Вероникѣ, уронилъ монокль предъ графиней Беатриче, продолжавшей смотрѣть на него съ любопытствомъ, и вышелъ, бросивъ послѣдній взоръ на ковры, на обои. Амброджіо слѣдовалъ за нимъ, какъ тѣнь.
Едва затворилась дверь, синьоръ Чилекка прислонился къ притолкѣ и въ упоръ выстрѣлилъ фразой въ ожидавшаго Амброджіо:
-- Ничто не можетъ состояться.
Эту высоко-художественную выходку старикъ отразилъ очень просто.
-- Пожалуй,-- сказалъ онъ презрительно.-- Уходите.