-- Она хромая.
-- А собою?
-- Была, кажется, не дурна.
Графинѣ больше ничего не было нужно. Она была довольна, что мужъ не захотѣлъ отвѣчать письменно этой женщинѣ, довольна, что онъ помогъ ей, довольна, что запретилъ писать къ себѣ... Довольнѣе она быть не могла, но наплакалась потихоньку, какъ дѣвочка, какъ дурочка...
Время шло. Беатриче предприняла трудный подвигъ -- завоевать мужа, отнять его у пріятелей и клубовъ, и это ей удавалось все больше и больше. Не удавалось только одно: овладѣть его полнымъ довѣріемъ. Чтобъ мужу было пріятно, чтобъ онъ не скучалъ дома, Беатриче пользовалась всѣми наставленіями премудрой графини Вероники, смѣялась всякимъ пустякамъ, смѣялась часто, смѣялась слишкомъ много. Это было необходимо потому (объясняла свекровь), что люди знатнаго происхожденія любятъ видѣть вокругъ себя веселыя лица, а для людей серьезныхъ это еще пріятнѣе. По своей собственной догадкѣ, Беатриче не забросила своего рояля, какъ инструментъ, который уже сослужилъ дѣвицѣ всю службу, на какую былъ способенъ, то-есть помогъ найти жениха, она продолжала изучать и новую, и старинную музыку. Она не дожидалась часа визитовъ для совершенія своего туалета, но наряжалась съ утра, едва вставъ съ постели, причесывалась просто, прикалывала какой-нибудь цвѣтокъ въ волосы, нашила себѣ утреннихъ нарядовъ (лазуревый, розовый, сѣренькій, бѣлый, какъ снѣгъ,-- всѣхъ цвѣтовъ радуги); ночью, въ потьмахъ, закручивала свои мелкія кудри на затылкѣ, и такъ всякій разъ, будто готовясь завтра вѣнчаться съ Козимо, будто боясь, что свадьба растроится какъ-нибудь за ночь. Она осторожно оставляла въ тѣни серьезныя достоинства своего ума и сердца, чтобъ не назвали ихъ педантствомъ или желаніемъ выказаться. Этимъ способомъ, совершенствуя его ежедневно на глазахъ графини Вероники, Беатриче достигла того, что могла сказать себѣ то, что повторяли ей мужъ и свекровь: "Веселись, тебя любятъ, тебя обожаютъ". Но ей, ненасытной, все было мало. Она завладѣла чувствомъ, ей хотѣлось владѣть умомъ своего мужа. Ей хотѣлось быть призванной видѣть тайную работу его мысли, помогать его мысли, тѣмъ болѣе потому, что она замѣтила, что ея Козимо часто утомительно и безплодно мучился мыслью... Ей хотѣлось, разъ навсегда, пріучить его къ довѣренности; она попробовала быть серьезной. Козимо пригрозилъ ей, что позоветъ доктора. Она попробовала спросить его прямо: "Ты озабоченъ; скажи, что съ тобою?" Онъ принялся смѣяться. Между тѣмъ, она его, изучала и могла сказать ему,-- даже сказала,-- что знаетъ его наизусть.
-- Ты немножко не смѣлъ,-- говорила она,-- ты смущаешься отъ неожиданнаго слова; но это не робость людей слабыхъ, а деликатность людей добрыхъ.
-- Будто бы?
-- Да, синьоръ!... Ты добръ, ты великодушенъ. Когда ты боишься кого-нибудь обидѣть, ты конфузишься, а такъ какъ тебѣ скучно конфузиться, ты взялъ привычку молчать.
-- Это еще что?
-- А это -- еще хуже. Ты отъ природы откровененъ, простъ, даже немножко болтливъ, но ты примѣтилъ, что когда рѣшаешься высказаться тѣмъ, что ты есть, ты этимъ ничего не высказываешь, и вотъ ты молчишь.