-- Стало быть, я притворщикъ?
-- Всѣ мы притворщики. Ты облекся въ мантію достоинства и прячешь подъ, нею свою душу: и хорошее, и дурное; но радуйся... (вѣдь, и ты самолюбивъ, хотя и желаешь показать, что похвалы для тебя -- ничто!) радуйся: никто лучше тебя не носитъ этой мантіи"..
Козимо на минутку сбрасывалъ эту мантію, чтобъ легче было смѣяться, а Беатриче смѣялась громче его, чтобъ не злоупотреблять торжествомъ. Но откровенность, все-таки, не являлась и душа мужа, все-таки, оставалась для жены въ потемкахъ.
Послѣ перваго письма Чезиры, вѣроятно, были и другія и, вѣроятно, у Козимо не было силы отослать ихъ, не читая, какъ онъ обѣщался. Такъ продолжалось до послѣдняго года, до разоренія дома Родригесъ. Тогда, или Козимо разсчелъ, что передалъ ужь довольно, или требованія Чезиры сдѣлались ужь слишкомъ нецеремонны, но онъ не давалъ ей больше ничего. Настали черные дни. Графиня Вероника лежала разбитая параличемъ; Козимо пришлось прибѣгать къ ростовщику, синьору Чилекка. Тогда явилось безъимянное письмо къ молодой женѣ, извѣщавшее ее, что "въ каморкѣ, въ улицѣ Вивайо, живетъ дѣвушка, мать семилѣтней малютки, у которой въ жилахъ течетъ кровь благородныхъ Родригесъ. Малютку зовутъ Ненна; она представляетъ лягушку въ циркѣ. Мать -- хромая, работать не можетъ..." Ужасъ!
-- О, злая женщина!--вскричала Беатриче.
Ничего больше она не сказала. У нея явились разомъ три намѣренія: одно,-- какъ въ драмахъ,-- пойти къ мужу и сказать просто: "читай". Другое,-- какъ въ романахъ, -- отправиться самой въ улицу Вивайо. Третье -- не удостоивать отвѣтомъ этотъ безобразный шантажъ. Затѣмъ она долго, горько плакала. Низость этой матери оскорбляла ее, какъ женщину и жену. Беатриче не обвиняла Козимо; сидя, ночью, утомленная, у изголовья старухи, Беатриче притворилась, будто заснула, чтобъ слѣдить за мужемъ. Она прочла на его лицѣ всю его скорбь и самоотверженіе. Она ужь давно поняла его жестокую муку, когда онъ скрывалъ отъ умирающей матери... и отъ нея, отъ жены!... ихъ разореніе; она чувствовала, сколько унижена тѣмъ, что онъ не зоветъ ее раздѣлить его горе, но она удивлялась человѣку, который рѣшился страдать одинъ.
"Не отъ гордости онъ молчитъ, -- отъ великодушія!" -- думала она.
И предъ этой безмолвной скорбью, молодая женщина радовалась, какъ радуются равно виноватыя дѣти,-- что, вотъ, этому человѣку, все-таки, придется уступить ей игрушку своей скорби. Наконецъ, нельзя же ему будетъ молчать! Долженъ же онъ будетъ сказать: давай страдать вмѣстѣ! Нѣтъ, она, жена его, не должна, не осмѣлится увеличивать боль его раны. Та обратилась къ ней и она, жена ого, должна защитить, сберечь покой мужа... Нуженъ помощникъ. Беатриче выбрала Сильвіо.
Поклявшись, что сохранитъ тайну, Сильвіо отправился въ улицу Вивайо, видѣлъ хромую Чезиру и не видалъ Ненны, которая въ это время работала въ деревянномъ балаганѣ на площади Кастелло. Сильвіо безъ труда получилъ обѣщаніе старой танцовщицы -- оставить въ покоѣ графа Козимо, если ей будутъ ежемѣсячно выдавать небольшой пенсіонъ. Беатриче радовалась, что хоть немного, хоть чѣмъ-нибудь могла поберечь дорогаго человѣка.
Графиня Вероника умерла, они оставили Миланъ и уѣхали въ Сассари. Каждый мѣсяцъ Беатриче высылала одной своей миланской знакомой небольшую сумму, а та доставляла ее танцовщицѣ, въ улицу Вивайо.