"Менуэтъ" Боккерини и "Турецкій маршъ" Моцарта не произвели желаемаго дѣйствія. Больная сама въ этомъ созналась, засыпая, между тѣмъ какъ молоденькая графиня Беатриче, полагая, что старуха зажмурилась для полноты наслажденія, еще продолжала играть.
-- Нѣтъ, мнѣ нужна не музыка,-- сказала больная.-- Я ошиблась. Всѣ способны ошибаться, дѣвочка моя. Да, человѣкъ -- существо, способное заблуждаться.
-- И женщина тоже,-- прибавила Беатриче, смѣясь и запирая рояль.
-- Но что же бы такое могло мнѣ теперь понравиться? Незнаешь ли, птичка моя, что бы такое мнѣ понравилось?
Беатриче не знала. Свекровь долго думала и нашла.
-- Можетъ быть, ломтикъ ананаса и стаканъ рейнскаго вина... Я не увѣрена, но можетъ быть... Да, можетъ быть, ломтикъ ананаса и стаканчикъ рейнскаго...
Ей тотчасъ же все это подали. Напрасно. И мужчина, и женщина -- оба слабыя созданія, способныя заблуждаться. Графиня Вероника еще разъ ошиблась.
Съ небольшими измѣненіями эти сцены повторялись каждый день. Графъ Козимо приходилъ часто, становился у постели, заставлялъ себя смотрѣть весело, но его движенія были нервны, рѣчи отрывисты, блѣдное лицо безпокойно, нерѣшительно, утомлено...
Къ его счастью, мать уже давно занималась только сама собою, а жена повертывала хорошенькой головкой, будто въ самомъ дѣлѣ она была птичкой, которой призваніе пролетѣть по землѣ, не узнавъ печали.
Графъ одиноко несъ тяжесть тайны... Ее зналъ еще Амброджіо, и вотъ отчего такъ гнулъ онъ голову уже цѣлый годъ; тяжела была довѣренность, тяжело было и то, что угадывало его преданное сердце. Было еще другое, еще болѣе тяжелое -- тьма, въ которой бѣдный старикъ долженъ былъ ступать ощупью. Эта золотая, благородная душа, графъ Козимо не хорошо сдѣлалъ, указавъ старику на предстоящее разореніе и оставивъ его разбираться въ обломкахъ. Амброджіо разбирался долго, оставалось еще много заботы, а, главное, онъ не зналъ, какъ опредѣлить это несчастье.