-- Ну, да, припадки...-- говорилъ, не убѣждаясь, Чилекка,-- да, бываютъ, часто бываютъ. Я знавалъ такихъ, которые при этомъ упрямятся, живущи!
У Амброджіо, видимо, было убѣдительное возраженіе, но высказать его было больно.
-- Повторяю вамъ синьора Вероника можетъ кончить вдругъ, неожиданно. Я ничего больше не могу сказать. Подумайте, разсчитывайте сами....
Чилекка былъ непреклоненъ.
-- Понялъ я, но можетъ выдти и иначе... Столько бывало больныхъ, которые надували!... Что намъ спѣшить дѣлами зря? Вотъ, поговорю съ ея докторомъ и, можетъ быть, рѣшусь рискнуть моими деньгами... Двадцать восемь тысячъ лиръ -- это, вѣдь, состояніе! Войдите въ мою шкуру, синьоръ Амброджіо. Справедливость прежде всего!
Его бѣдный противникъ вдругъ нашелъ въ себѣ силу и выговорилъ сразу:
-- Извольте, синьоръ, я вхожу въ вашу шкуру, извольте. Я за тридцать тысячъ лиръ (монокль падаетъ) получаю множество драгоцѣнныхъ вещей, стоющихъ мало сказать вдвое. Я знаю, что деньги долженъ уплатить сейчасъ, а вещи получу только послѣ несчастья, котораго можно ждать съ минуты на минуту. Я раздумываю, колеблюсь, потому что, натурально, тридцать тысячъ (монокль снова падаетъ) -- это состояніе! Но покуда я такъ оттягиваю, эта особа умираетъ; графу нѣтъ больше надобности заключать разорительной сдѣлки и... если я пожелаю имѣть драгоцѣнности, которыя такъ мнѣ нравятся, то, пожалуй, могу пріобрѣсти ихъ за шестьдесятъ тысячъ и даже подороже!
Синьоръ Чилекка былъ, когда нужно, мыслитель; онъ понялъ глубину этихъ соображеній и сомнѣнія его разсѣялись.
-- Нельзя не уступить вамъ,-- отвѣтилъ онъ, улыбаясь,-- вы меня прижали. Такъ и рѣшимъ: двадцать восемь тысячъ, по контракту, съ этой минуты (какъ разъ, ровно 11 часовъ!) до одинадцати утра, втораго будущаго марта, и вещи принадлежатъ мнѣ... Вы свидѣтель, синьоръ Амброджіо.
Амброджіо качалъ головою.