VIII.
Часъ спустя, между кабинетомъ графа и передней происходили новыя, оригинальныя сцены, начинавшіяся весельемъ и кончавшіяся всеобщею печалью.
Въ передней пятеро слугъ графа ожидали, что ихъ будутъ вызывать одного по одному. Всѣ смѣялись надъ Чеккино который на свою тысячу лиръ наслѣдства сбирался уѣхать въ деревню и жить тамъ доходами. Въ дѣйствительности, Чеккино говорилъ не совсѣмъ то; онъ намѣревался пустить въ оборотъ свой тысячный капиталъ и на старости лѣтъ переѣхать на покой къ деревню. Но поваръ поймалъ первыя слова и такъ ихъ приправилъ, что всѣ хохотали, покуда дверь кабинета не пріотворилась. Выглянулъ Амброджіо и позвалъ Чеккино.
Чрезъ нѣсколько минутъ Чеккино возвратился въ слезахъ. Поваръ Джіованни первый спросилъ, что случилось.
-- А то, что баринъ уѣзжаетъ, барыня уѣзжаетъ... всѣ уѣзжаютъ и меня разсчитали!
-- Джіованни!-- позвалъ Амброджіо, и поваръ не успѣлъ сообщить своихъ соображеній.
Но и онъ вскорѣ возвратился съ вытянутымъ лицомъ, что, казалось, было невозможно. Графъ и ему сказалъ, что уѣзжаетъ, что всѣ уѣзжаютъ и что онъ не въ состояніи содержать столько прислуги.
-- Само по себѣ, это ничего,-- увѣрялъ Джіованни,-- но какъ онъ это сказалъ! "Джіованни, говоритъ, долго ли ты служилъ моей матери?" -- "Десять лѣтъ", говорю.-- "Старый другъ дома", говоритъ.-- "Да, говорю, да!" А онъ: "Разстаться надо", говоритъ. А голосъ у него дрожитъ. "Ѣду, говоритъ, въ такую сторону, гдѣ большой прислуги мнѣ не надо; самъ буду работать". Ну, понятно, это только такъ говорится... И самъ не знаю почему, жаль стало, что онъ собирается работать... И что это только дѣлается?
-- Стефано!-- позвалъ Амброджіо.
Въ отворенную дверь на минуту мелькнуло лицо графа Козимо. Онъ писалъ, облокотившись на столъ. Также вызвали потомъ Франческо и Пантамо. "Ужь если теперь не посмѣяться, не повеселиться, когда въ карманѣ тысяча лиръ, когда-жь послѣ того и веселиться?" -- такъ говорилъ поваръ; но ни Стефано, ни Франческо, ни Пантамо веселье на умъ не шло. Въ кабинетѣ графа имъ смутно чуялось несчастіе, котораго они и назвать не умѣли. Они ободряли другъ друга; говорили, что получить разсчетъ изъ хорошаго дома съ хорошимъ аттестатомъ еще не большая бѣда; что въ Миланѣ много барскихъ домовъ. Они говорили это и дивились: въ ихъ душѣ поднималось чувство, стоившее больше тысячи лиръ, передъ которымъ падала цѣнность банковаго билета. Чеккино, напримѣръ, былъ увѣренъ, что, скажи ему графъ: "подай билетъ и ѣдемъ вмѣстѣ въ Сардинію"; скажи только, и онъ сію минуту согласится. Джіовянни откровенно и благоразумно признавался, что попросилъ бы дать время подумать и, пожалуй, отказался бы. И у каждаго изъ нихъ на душѣ было то же...