-- Нет, Пуденс человек добрый и справедливый, -- проговорила девушка; -- он никогда не подвергает своих рабов никаким жестоким наказаниям.
-- Но он может прогнать меня, наложив мне на лоб позорное клеймо, и уже этого будет довольно, чтобы я погиб навеки, -- с горестью сказал Онезим.
-- Видит Бог, Онезим, -- начала она и вдруг остановилась в ужасе перед сказанным, и не подозревая, чтобы Онезим когда-либо слышал учение христианской веры.
-- Ты христианка, Юния, и я тоже христианин! -- воскликнул обрадованный Онезим и поспешил нарисовать на песке монограмму Христа.
-- Нет, ты не христианин, -- возразила Юния: -- христиане не крадут и не ведут такого образа жизни, как ты все это время.
-- Следовательно, ты решила выдать меня! Но помни: теперь ты в моих руках. Христианство -- иноземная ересь, строго преследуемая в Риме, и мне стоит донести префекту города...
-- Низкий человек, более низкий, чем я думала о тебе даже до этой последней минуты, -- сказала она. -- Но разве ты не знаешь -- и глаза ее загорелись дивным огнем пламенной веры -- что христиане не боятся страданий, что даже девочка-раба, если только она вкусила благодать истинной Христовой веры, и та всегда готова бесстрашно пойти навстречу смерти.
Никогда еще не казалась ему Юния так чудно хороша, так обворожительна! Но вид гладиаторов, режущих холодно друг друга на куски, пробудил в нем все худшие инстинкты человека, успел породить в его душе черствый эгоизм и равнодушие к участи ближнего. Ужасная мысль промелькнула в голове его. Почему бы ему не избавиться от единственного свидетеля начатого им преступления?
-- Итак, ты хочешь предать меня оковам, бичу, распятию на кресте и истязаниям, -- сверкнув дико глазами, сказал он, подступив к ней.
Юния закрыв лицо руками, проговорила сквозь слезы: